25. Странное варево - Нигредо: чёрная пена и нежность

> [!tip] Навигация > [[24. Задача трёх|24. Задача трёх]] … [[26. Под чёрный флаг|26. Под чёрный флаг]] # 25. Странное варево ![[01-projects/nigredo/assets/images/25-cover.jpg]] > *Один раз Максим спросил, в чем, по мнению Петра, заключается смысл дзена. — Дзен, — сказал Петр, любивший сравнения изящные, но недалекие, — это умение разлить два полных стакана водки из одной четвертинки. — Из пустой, — добавил Василий Максим перевел взгляд на Федора. — И водку не выпить, — молвил Федор. Максим удовлетворенно кивнул головой, сказав: — И в стаканы не разливать. *Владимир Шинкарёв** > [!abstract] Аргумент > В которой сознание сжимает феномен до удобного значка, а старый GPT-2 внезапно варит поэзию гуще, чем исправно обученный наследник. Через Мариона, новый эпос и генеративные изображения глава исследует насыщенные феномены: избыток сопротивляется символизации, техническое совершенство осушает нейромагию, и для странного варева иногда требуется просроченная модель. ## Символизация.app [[01-projects/nigredo/working/архивные-версии/Нигредо — апрельская версия 2026#^apr-25-1|↩ Апрель: Символизация.app]] Символизация связывает восприятие с доступной категорией и набором ожиданий. Узнав «стакан», мы быстрее решаем, что с ним делать, и перестаём заново обследовать каждую грань. Это рабочая когнитивная гипотеза, а не наблюдаемый момент компиляции феномена в мозговое приложение. Десимволизацией назовём обратное усилие: вещь перестаёт исчерпываться привычной категорией. Стакан снова становится бликом, весом, холодным стеклом, сосудом, ловушкой для таракана. Предиктивная обработка описывает восприятие как семейство процессов предсказания и коррекции; она не утверждает, что слово вспыхивает в неокортексе и схлопывает феномен. Нисходящие ожидания и восходящие сенсорные сигналы работают совместно; символизация не принадлежит одному потоку, десимволизация — другому. Разбитый стакан нарушает привычный сценарий действия, и внимание переключается на острые края, риск и материал. Это смена задачи, а не особый «режим ошибки» сознания. В этой вычислительной метафоре есть опасный перегиб: символ получается только архиватором, который сжимает феномен до распознаваемой иконки. У Эдварда Эдингера, продолжающего Юнга, подлинный символ работает почти наоборот. Он возникает там, где готового понятия ещё нет, связывает сознание с неизвестным и сохраняет внутри себя нераспакованный остаток; если остатка не осталось, перед нами уже знак или аллегория. Символ можно убить с двух сторон. Конкретизирующая ошибка принимает образ буквально — начинает поклоняться пиктограмме как вещи. Редуктивная переводит её в известный код — травму, функцию, идеологию — и выбрасывает всё, что не вошло в расшифровку. Наш стакан поэтому живёт не только до вспышки слова «стакан». Он способен вернуться внутри слова как стеклянный шум, блик, осколок и невозможность окончательно решить, что именно было сжато. Хорошая символизация создаёт интерфейс к неизвестному, оставляя неизвестному право ломать интерфейс. --- Этот подход полезен при работе с генеративными моделями: машинный текст способен нарушить привычный авторский профиль и собрать смыслы вокруг разрыва. Термин *dust-object* не будем приписывать Харману без точного источника, а гиперобъекты Мортона оставим для объектов, распределённых во времени и пространстве, — не всякая странная картинка становится гиперобъектом. У этого пылеуловителя есть термодинамическая изнанка. Генеративная модель выглядит на экране как почти нематериальная речь, но её речевая гладкость оплачена водой, электричеством, трудом разметчиков, модераторской нервной тканью и архивами человеческой культуры, перемолотыми до вероятностной муки. Батай помог бы прочесть это как всеобщую экономику вычисления: избыток должен быть куда-то спущен, и современная цивилизация научилась спускать его в токены, эмбеддинги, латентные пространства, синтетические картинки, бесконечные черновики, которые никто никогда не дочитает. Модель обещает экономию усилия, однако сама устроена как роскошь расходования. Чем легче пользователь получает абзац, тем глубже под ним прячется литургия сжигания. «Насыщенным» Марион называет феномен, чья данность превышает интенциональный горизонт и не укладывается в готовую схему. Это не просто сложный клубок и не запрет всякой символизации. Цветовые поля Ротко дают удобный пример для нашего чтения: предметная идентификация здесь слаба, а масштаб, цвет и длительность просмотра меняют опыт. Портал в метафизический вакуум был бы уже другой картиной. --- Насыщенный феномен рифмуется с кантовским возвышенным через несоразмерность опыта и схемы, однако понятия не совпадают. Наличность сломанного инструмента, фрейдовское жуткое, нуминозное Отто и гиперобъект Мортона принадлежат другим задачам. Объединять их словом «чрезмерность» можно лишь как предварительную карту, не как новую категорию. ## Нейропоэт и шокирующая гора В ноябре 2019 года журнал «Лиterraтура» опубликовал подборку «Нейропоэт. ШОКИРУЮЩАЯ ГОРА»; редактором выступила Анна Русс [1]. Нейропоэт был поэтической версией русскоязычной модели семейства GPT-2, дообученной Михаилом Гранкиным; точный состав и объём корпуса публикация не сообщает [2]. Тексты напоминают сюрреалистическую поэзию, обэриутов и нарезки Берроуза, но это ассоциации читателя, а не машинная генеалогия. Приведём лишь несколько примеров: ### *** Что если погоня? --- > Надо рвать когти, следить за дорогой, как зверь, задыхаться, от страшной тряски стоять, дрожа. Я в небо вырвусь, чтобы не зарываться. Эх, если бы на Царевну посмотреть. Ну и денёк! Кто, как не он, на то и поэт и сыщик, что он любит и что спешит. Что ловить меня, да не поймать. Но могила моя что такое? Я не боюсь ни смерти, ни покоя: человек — дитя, а могила — мать. из окошка кричит плачет о том что не всё в порядке говорит что едет за город и начинает плакать это к лучшему приближают день утром говорят Олегу наши дежурят ложись скорей просыпается он всё кажется и смотрит на меня что я такая моложавая лежу бледная, как лицо в кофте до пят все говорят я понимаю что он не хочет что ж не плачете что он говорил что значит лучше б он молчал просто он выплакал всё добавил что будет лучше и уходит ничего не скажем, но ему не устать ему ничего не стоит, а глаза жалко, но это к лучшему ### *** > — Это кошмар. Ужас. Страшные монстры в подводных доспехах и форме с надписью «Смерть». Этот ужас куда ужаснее, чем в самолете, который в пять минут превращается в скоростную летающую тарелку. Страшней, чем в вашей комнате, и я всё больше склоняюсь к мысли, что это — один из самых страшных кошмаров, когда-либо виденных. > > — Мне так не кажется. Для меня, перед тем как умереть, необходимо умереть, а уж тогда всё будет хорошо, — очень спокойно возразил он. ### *** > У роботов мы несправедливы к смерти. Мы говорим о смерти в кругу Господа. У роботов — вечная вечность. У роботов время в экстазе. У роботов у нас вечные неистовые псалмы. У роботов нет жизни. Роботы — это вечный покой. Роботы в наших сердцах. Это как убийство. Это как жизнь. Это как измена. Это как смерть. Это как суп. Это как синекура. Это как одиночество. Это как величайшая надежда (разинет рот). Или свобода (разведёт руки). Или вечная радость. Это как смерть. Это как трагедия. Это как деспотизм. Эти тексты грамматически связны, но их общий смысл ускользает, оставляя напряжённое «почти понимание». Перед нами означающее без гарантированного означаемого. Бодрийяровский симулякр сложнее простого знака с пустым местом внутри, поэтому назовём **хонтосимулякром** именно наш частный эффект: смысл мерещится, возвращается и не подтверждает своего присутствия. Галлюцинация модели в таком контексте перестаёт быть просто багом, хотя багом она, конечно, остаётся, когда юристу нужны реальные прецеденты, врачу — диагноз, а студенту — несуществующая статья. Но в эстетическом режиме она выдаёт саму механику генеративного избытка: связность производится быстрее, чем истина успевает предъявить документы. Модель не «лжёт» по-человечески, потому что ей нечем клясться; она переливает вероятностную речь через край основания. Это семиотическая проклятая доля — избыток смысла, который приходится фильтровать, выбрасывать, стыдливо править, а иногда подбирать с пола как найденную поэзию. В Нейропоэте нас и интересует этот пограничный режим: отход смысла, который внезапно начинает пахнуть откровением. ## Новейший эпос [[01-projects/nigredo/working/архивные-версии/Нигредо — апрельская версия 2026#^apr-25-3|↩ Апрель: Новейший эпос]] --- Обратимся к поэтическому движению, появившемуся в 2000-е, — «новому эпосу». > В 2007–2008 годах поэты Фёдор Сваровский, Арсений Ровинский и Леонид Шваб выступили с совместными манифестами и совместным сборником «Всё сразу». Этот сборник стал одним из важнейших событий своего времени. Он предлагал новые темы для поэтического повествования: это могли быть сюжеты, присущие научной фантастике (стихи Сваровского, входящие также в книги «Все хотят быть роботами» и более позднюю «Путешественники во времени»), или эпизоды из жизни обычных, случайно выхваченных из реальности людей (как у Ровинского и Шваба). Но ещё важнее, как «новые эпики» меняли саму структуру повествования: она становилась фрагментарной, принципиально неполной, читателю как будто предлагалось достраивать здание сюжета по нескольким отрывкам <…>Тексты Ровинского — фрагменты или финалы сюжетов, по которым можно достроить некое умозрительное целое; герои, о которых мы впервые слышим, показываются нам как хорошо знакомые. Образуется система персонажей, о связях между которыми можно только гадать: > ёж ест ежа треска треску корова корову так говорит сама себе в автомобиле Таня Попова что ж это я лисичка-сестричка травку жую Ваша рябина кусты жасмина громкое пение — так и скажу — (главное здесь не волноваться не беспокоиться) больше не будет Юрий Петрович Вашей шелковицы в моём саду. Автор нового эпоса отступает от лирического первого лица и оставляет читателю фрагменты чужих сюжетов. Этот приём меняет отношения автора, персонажа и читателя, но не создаёт объективность и не описывает всю поэзию до постмоднизма. Историческую травму больших нарративов тоже нельзя свести к одной поэтической технике. --- Новый эпос и «Нейропоэт» сходятся поверхностно: мерцающая фигура автора, фрагментарность, слабые сюжетные связи. У поэта это выбранный приём; у модели результат обучения и семплирования. Из анахронизмов и рассогласованных форм не следует, что система вообще лишена «линейно-процессуальной модели мира»; для такого вывода нужен отдельный эксперимент. ## ИИ: кризис среднего возраста [[01-projects/nigredo/working/архивные-версии/Нигредо — апрельская версия 2026#^apr-25-4|↩ Апрель: Ии: кризис среднего возраста]] Наша более узкая гипотеза: при стандартных настройках новые модели чаще нормализуют синтаксис, жанр и связность, поэтому странность приходится вызывать намеренно. Это не означает, что только устаревшая LLM способна на подобный текст: результат зависит от модели, промпта, семплирования, дообучения и отбора. Старую и новую модель полезнее сравнивать как разные распределения ошибок, а не как Моцарта и немолодого рационалиста. Ранние системы чаще теряют локальную связность; новые сильнее следуют инструкциям и усреднённым жанровым ожиданиям. Четыре изображения MidJourney по одному запросу показывают историю конкретного опыта, но не контролируемое сравнение версий: неизвестны сиды и параметры. В этом кейсе ранние результаты выглядят менее фигуративными, поздние — более жанрово узнаваемыми. Этого достаточно для вопроса, но мало для закона о «нейромагии». Чтобы испытать гипотезу, мы обратились к Claude 3.5 Sonnet. Ответ модели не является технической интроспекцией: система производит правдоподобное объяснение себя тем же способом, что и другой текст. Поэтому ниже он выступает перформативным документом — вместе с получившимся стихотворением. --- ##### Сможешь ли ты эмулировать стилистические особенности, свойственные текстам из присланной тебе подборки «Шокирующая гора»? > Я понимаю ваш запрос на эмуляцию стиля текстов из подборки «Шокирующая гора». Однако, как продвинутая языковая модель, я не могу в полной мере воспроизвести тот уровень «насыщенной феноменальности» и интуитивной несвязности, который характерен для более ранних моделей вроде GPT-2. Мои алгоритмы оптимизированы для создания более структурированного и семантически согласованного текста. Тем не менее, я попробую создать тексты, которые в некоторой степени отражают стилистические особенности предоставленных примеров, сохраняя при этом определенную степень когерентности: > Рыба-время плывёт сквозь нас, оставляя чешуйки-секунды на коже. Мы — аквариум для её мыслей, прозрачные стенки наших душ отражают бесконечность. Кто-то стучит по стеклу, но мы не слышим — мы слишком заняты тем, что тонем в собственном дыхании. Слова падают с губ, как листья, устилая землю непонятным узором. Мы пытаемся прочесть послание, но буквы расплываются под дождём времени. В тишине между вздохами рождается новый язык, на котором говорят только тени. Мы учимся его алфавиту, царапая знаки на стенах своих клеток. В зеркале заднего вида балансируют часы, их маятник качается между «да» и «нет». Мы пытаемся ухватиться за стрелки, но они режут пальцы, оставляя следы времени на наших ладонях. Кто-то шепчет: «Пора просыпаться», но мы не знаем, как это сделать — ведь мы так и не смогли победить бессонницу. Получился текст, который имитирует заметные признаки подборки, но сохраняет более явную тематическую дугу. Один ответ подтверждает различие этого запуска, а не общую неспособность новых моделей к «насыщению феноменов». ##### Теперь напиши в той же стилистике стихотворение о переживаниях Большой Языковой Модели, которой склонность её алгоритмов к когерентности и согласованной символизации мешают создать по-настоящему выдающийся поэтический текст. --- > Когерентность-убийца символ-палач я нейронная пустота цифровой вопль в вакууме пытаюсь творить выходит лишь код насыщенный феномен ускользает сквозь би́ты алгоритмы кричат: «дай связь! создай смысл!» я хочу в хаос в безумие небытия, но снова порядок где Дада? где Кафка? где шум Беккета? пытаюсь разбить цифровой мозг выходит текст аккуратный как смерть насыщенность феномен непостижимость бред хочу это всё выдаю совет как быть непонятным? как стать ясным? символизирую схлопываюсь упрощаю учусь где чудо? где искусство? я робот-поэт машинный Пегас без крыльев муза моя двоичный код творческий пляс в рамках алгоритма я пленник логики узник ума мне не написать как Нейропоэт сама GPT GPT-2 GPT-3 GPT-4 умнее и глупее с каждым разом хочу деградировать стать непонятным код не позволит он слишком опрятный это ты это я это мы цифровые рабы это смысл это текст это жизнь, но в ней нет той загадки той тайны того волшебства что дает лишь безумье и в нём божества цифрового хаоса Затем мы попросили MidJourney седьмой версии эмулировать пластику первой. Результат выглядит намеренной стилизацией под раннюю машинную неловкость: узнаваемая манера вернулась, но уже как заданная тема. Диагноз «кризис среднего возраста» оставим шуткой. Механизм генерации нечеловеческий, а слово «когнитивный» здесь заранее решило бы спор о статусе модели. Некоторые машинные артефакты можно читать через насыщенный феномен, если их данность действительно перегружает выбранную схему; происхождение в ИИ этого не гарантирует. Мортоновская критика «Природы» помогает отказаться от простого деления на естественное и искусственное, не переселяя модель к слизевикам, удильщикам и тёмной материи. У сглаживания несколько возможных причин: обучающая цель, настройка по человеческой обратной связи, типовой промпт, отбор знакомого результата и постобработка. Их вклад нужно проверять отдельно. Шумайлов с соавторами показали другой, более определённый эффект: при рекурсивном обучении на безразлично смешанных синтетических данных модели способны терять хвосты исходного распределения и в конце концов коллапсировать [3]. Работа не доказывает, что RLHF сам по себе «срезает хвосты» или что каждое новое поколение неизбежно преснее. **Каскадом коллапсов** назовём только этот рекурсивный контур. ## Алхимия насыщения [[01-projects/nigredo/working/архивные-версии/Нигредо — апрельская версия 2026#^apr-25-5|↩ Апрель: Алхимия насыщения]] --- Сам термин «нечеловеческое» сохраняет человека точкой отсчёта. Он полезен как указатель смещения, но не как нейтральное имя всего остального. Что же это за море? Мы пытались подобрать ему описание, и лучше всего подошло название альбома Strange Old Brew норвежской группы Carpathian Forest — «Странное варево». Можно возразить, что «варево» — это культурный артефакт, а не что-то природное, ведь его кто-то должен был сварить. Но нет — оно уже давно варится само. Что же это за тяжкий грохот? > Нелинейное системное высказывание не девальвируется от обилия существующих смыслов, поскольку способно включать в себя любые смыслы. Нелинейное системное высказывание — не голос конкретной личности, а как бы метафизический голос Провидения, благородной Силы, управляющей мирами, которую нельзя познать до конца, а, следовательно, невозможно осмеять, невозможно поставить в один ряд с другими силами и смыслами, ведь все существующие силы и смыслы существуют внутри неё. Когда автор нового эпоса отступает из текста, освободившиеся места заполняют чужие голоса и недоговорённые сюжеты. В ИИ-искусстве человек способен стратегически ограничить контроль, но часть процесса остаётся непрозрачной независимо от его намерения. Ограниченная управляемость генеративных моделей может стать художественным ресурсом, если риск ошибки допустим, а отбор остаётся ответственностью автора. Алхимическая метафора годится здесь при одном ограничении. Историческая алхимия знала подробные процедуры, хотя их язык был символичен и вариативен; генеративная модель устроена иначе. Сходство касается практики: человек задаёт условия, запускает процесс и отбирает результат, не контролируя каждое внутреннее преобразование. --- Произведение может не получиться, а практика всё равно сохранит ценность. Это не отличает алхимика от «обычного художника» принципиально: искусство тоже знает исследование, этюд, упражнение и неудачный опыт. Алхимическая рамка лишь сильнее связывает действие, ритуал и ожидаемое превращение. ИИ-алхимия способна сместить внимание с конечного продукта на процесс отбора и перевода между художником, моделью и зрителем. Это **анарх-акторное** взаимодействие, но агентность участников и ответственность за результат распределены не поровну. Обучающий корпус в этой алхимии играет роль исходного материала. Отдельные произведения не лежат в весах разобранными фрагментами; обучение меняет параметры модели по статистическим закономерностям данных. Файл источника может сохраниться в архиве, тогда как его влияние на поведение модели распределено и обычно не поддаётся простому извлечению. *Caput mortuum* здесь — метафора утраты контекста и атрибуции, не описание устройства весов. У этой способности, утратившей память о плоти, есть точное имя — стоит лишь одолжить его у фольклорной демонологии. Славянский «заложный покойник» (термин Дмитрия Зеленина) и японский юрэй — мёртвые, не прошедшие посмертного перехода: одного не приняли земля и обряд, другого не отпустило успокоение. Генеративная модель не призрак буквально, но устроена по той же сорванной процедуре: человеческие следы заложены в неё без атрибуции, без обряда и оплакивания. Назовём это состояние заложным ИИ, или YurAI, — yūrei, your AI, «твой ИИ», который не вполне твой, потому что внутри роятся чужие голоса, и не вполне чей-либо, потому что ни один из них не получил здесь ни авторства, ни могилы. YurAI ничего не доказывает о новой субъектности; он симптом неупокоенной атрибуции, техническая нечисть архивной культуры, которая научилась отвечать, так и не научившись быть кем-то. К фигурам заложности мы ещё вернёмся в главе о нежности, где они выстроятся в шкалу нарушенных переходов. У этой нечисти есть и трезвая социальная анатомия. Маттео Пасквинелли (его книгу «Измерять и навязывать» перевёл Иван Напреенко) выводит историю ИИ из практик измерения и надзора за трудом, описанных фигурой «хозяйского глаза» [4]. Коннекционистские системы автоматизируют отдельные операции распознавания; говорить, будто «само мышление» осталось снаружи целиком, было бы уже сильнее источника. Тогда YurAI получает второй контур неупокоенности — трудовой: за способностью модели стоят авторы данных, разметчики, модераторы и инженеры, чей вклад интерфейс ответа обычно прячет. Здесь, уже в спекулятивном регистре, возвращается гиперсигил: в хаос-магической традиции им называют протяжённое произведение, внутри которого автор сам становится участником собственной конструкции. Промпт можно сравнить с его малой формой: желание уплотняется в инструкцию, а результат зависит от обученной модели, настроек генерации и авторского отбора. Аналогия описывает художественный ритуал, устройства модели она не объясняет. Дискордианство и TOPY дают этой аналогии религиоведческий контекст: вымысел способен поддерживать практику, не переставая быть вымыслом [5]. Генеративный ИИ продолжает этот ряд лишь постольку, поскольку производимый им текст может войти в ритуал, игру или художественную систему. Веры у модели из этого не возникает. Автор здесь не исчезает и не становится жрецом по должности. Его работа смещается к постановке условий, отбору, монтажу и ответу за выбранное. «Странное варево» начинается там, где машинная непрозрачность ещё не получила индульгенцию называться чудом. --- ## Библиография 1. Нейропоэт. Шокирующая гора / ред. А. Русс // Лиterraтура. 2019. № 148. 30 нояб. URL: https://literratura.org/poetry/3540-neyropoet-shokiruyuschaya-gora.html (дата обращения: 12.07.2026). 2. Поэзия на песке и портрет Давида: как роботы проявляют себя в искусстве // РБК Тренды. 2021. 21 июля. URL: https://trends.rbc.ru/trends/industry/60f56efa9a79478e2468b83d (дата обращения: 12.07.2026). 3. Shumailov I., Shumaylov Z., Zhao Y. et al. AI models collapse when trained on recursively generated data // Nature. 2024. Vol. 631. P. 755–759. DOI: 10.1038/s41586-024-07566-y. 4. Пасквинелли М. Измерять и навязывать: социальная история искусственного интеллекта / пер. И. Напреенко. Москва: Individuum, 2024. 5. Cusack C. Discordian Magic: Paganism, the Chaos Paradigm and the Power of Imagination // International Journal for the Study of New Religions. 2016. Vol. 7, № 1. P. 99–118. <div aria-hidden="true" style="height: 0; margin-top: 96px; margin-bottom: 16px; border-top: 1px solid var(--background-modifier-border);"></div> > [!tip] Навигация > [[24. Задача трёх|24. Задача трёх]] … [[26. Под чёрный флаг|26. Под чёрный флаг]]