2. Орех наизнанку - Нигредо: чёрная пена и нежность

> [!tip] Навигация > [[01-projects/nigredo/manuscript/1. Введение|1. Введение]] … [[01-projects/nigredo/manuscript/3. Чёрная пена|3. Чёрная пена]] # 2. Орех наизнанку ![[01-projects/nigredo/assets/images/02-cover.jpg]] > [!abstract] Аргумент > Глава, в которой хармановский объект вынимают из луча света, четвертуют, выворачивают скорлупой наружу и проверяют на богословскую прочность. Чёрный орех сводит хармановскую изъятость со слабым всеведением, затем пропускает их через лестницу онтоистских привилегий; маска превращает полученную модель в право не быть просвеченным. ## Меньше пылинки, но больше Вселенной То, что Бог превосходит всякое существование и не описывается в привычных нам категориях бытия или небытия, давно стало общим местом апофатического богословия раннехристианских отцов. Вот, например, прп. Иоанн Дамаскин [[#^bib-1|[1]]]: > Он не есть что-либо из числа вещей существующих, не потому, чтобы вовсе не существовал, но потому что превыше всего существующего, превыше даже самого бытия. Ибо если познание имеет предметом своим вещи существующие, то уже то, что выше познания, конечно, выше и бытия, и снова: то, что превышает бытие, то выше и познания. Или свщмч. Дионисий Ареопагит [[#^bib-2|[2]]]: > Она не что-то из не-сущего и не что-то из сущего; ни сущее не знает Её такой, какова Она есть, ни Она не знает сущего таким, каково оно есть; Ей не свойственны ни слово, ни имя, ни знание; Она не тьма и не свет, не заблуждение и не истина; к Ней совершенно не применимы ни утверждение, ни отрицание; и когда мы прилагаем к Ней или отнимаем от Нее что-то из того, что за Ее пределами, мы и не прилагаем, и не отнимаем, поскольку выше всякого утверждения совершенная и единая Причина всего, и выше всякого отрицания превосходство Ее, как совершенно для всего запредельной. Из всех метафор, объясняющих неприменимость к Богу посюсторонних онтологических категорий, мы долгое время находили лучшей такую: вселенная и вся яже в ней, — это танец пылинок, наблюдаемый в луче света. Сам этот свет мы можем называть Богом. Пылинки видимы глазу лишь в той степени, в какой они попадают под луч. Но и сам луч виден лишь потому, что освещает попавшие в него пылинки. Так и объекты существуют лишь постольку, поскольку Бог их непрерывно «осуществляет» («оказывает существование», как оказывают знаки внимания или помощь; в английском есть довольно точный глагол *to render*). Сам же Бог *не существует в том смысле, в каком существуют отдельные объекты*. Он — Сверхсущее, превосходящее категорию существования и одновременно проявляющееся в мире посредством энергий, непрерывно «осуществляющих» все объекты. --- Богословская интуиция о превосходстве Бога над категориями бытия/небытия получает продолжение у Хайдеггера [[#^bib-3|[3]]], который различает **сущее** (*das Seiende*) и **Бытие** (*Sein*). Сущее — это конкретные, актуализированные, чувственно воспринимаемые и используемые нами объекты. Бытие — это условие проявленности сущего: то, благодаря чему вообще возможно, чтобы что-то *было и открывалось для восприятия*. Наши «светлячки-пылинки» в луче света — это сущие объекты; когда мы фокусируемся на них, мы игнорируем «сам луч света» — Бытие, делающее их видимыми. Хайдеггер называет это **забвением Бытия** (*Seinsvergessenheit*) [[#^bib-3|[3]]]. В классической аристотелевской онтологии есть термин **энтелехия** (греч. ἐντελέχεια — «полный, совершенный»; от ἐντελής + ἔχω «иметь») [[#^bib-4|[4]]]. Он относится к внутренней цели, которой объект стремится достичь в процессе становления: переходу от потенции к актуализации. Поэтому наш образ луча надо читать осторожно: мы слегка выворачиваем Аристотеля в сторону собственной метафоры. Для пылинки энтелехией становится не внешний приказ «будь!», а момент, когда её внутренняя возможность получает медиатор, через который может осуществиться; луч не заменяет цель вещи, а запускает сцену её явленности. --- ## Четыре четырки Самое время изложить объектно-ориентированную онтологию Грэма Хармана [[#^bib-5|[5]]] так, чтобы она смогла концептуально обрамить эту книгу. Максимально коротко: **объект** в ООО — это *автономная, единая, «изъятая» сущность, которая, хотя всегда больше любых своих проявлений и отношений, именно через чувственные маски вступает в бесконечные каскады взаимодействий*. Теперь мы это развернём. Под «объектом» (*object, thing*) понимается любая единица бытия: чашка, лазерный луч, таблица Менделеева, сон, Вселенная, Бог (тут спорно; даже сам отец ООО с этим до конца не определился, но к этому вопросу мы скоро вернёмся), империя, большое депрессивное расстройство, треугольник, текст или алгоритм — Харман любит длинные гетерогенные списки. Нет иерархии «более реальных» и «менее реальных» сущих — они все существуют «в равной степени, но по-разному». У классиков (например, у Аристотеля [[#^bib-4|[4]]]) субстанция мыслилась как подлежащее, к которому «пристают» различные качества (акциденции). Она превышает сумму своих свойств, несёт эти качества и даёт им основание. Харман делает этот разрыв абсолютным: объект всегда ускользает от всех своих проявлений; качества «пристают» к объекту, не истощая его. У объекта два аспекта. **[[Глоссарий#^gloss-realnyy-obekt|Реальный объект]]** (*real object, RO*) — то, что никогда не дано полностью, так как «изъято» (*withdrawn*) из всякого доступа; **[[Глоссарий#^gloss-chuvstvennyy-obekt|чувственный объект]]** (*sensual object, SO*) — феноменальная «маска» объекта в конкретном опыте: то, что нам *дано*, что мы (или летучие мыши, или микроскопы) воспринимаем. Скрещивая Хайдеггера с гуссерлианской феноменологией, Харман предлагает четырёхчастную схему (*real object / sensual object × real qualities / sensual qualities*), изображая объект как четвероякий узел контактов и напряжений [[#^bib-5|[5]]]. --- Оппонируя процессуальным и реляционистским философиям (Уайтхеда [[#^bib-6|[6]]], Делёза, Латура и др.), Харман утверждает: объекты первичны, отношения же — вторичны и случаются между уже-сущими, никогда не исчерпывая их: луч света никогда не может полностью показать нам все аспекты пылинки; малейшее движение воздуха может вновь привести к её «исчезновению», и никто не знает, чем она там занимается в тени (Харман говорит, что она там *дремлет*, — но это мы забегаем вперёд). Объекты никогда не контактируют напрямую, а взаимодействуют **викарно** — через неких посредников, медиаторов, переводчиков: «викариев». Последние делают принципиально возможным само взаимодействие; например, в отношениях между светом и пылинкой викариями становятся фотоны, движение атомов и молекул воздуха и так далее. Такой перевод и трансформации — очень сложный, несхватываемый и невычислимый процесс, потому что в строгом харманианском смысле викарий — совсем не обязательно какой-либо вещественный «посыльный», передающий информацию между объектами; им может стать любой чувственно воспринимаемый объект или качество, через которое один объект оказывается доступен другому. Сами медиаторы — фотоны света, атомы воздуха, графические знаки, слова, звуки — никогда не сводятся к своей посреднической роли. Они и сами не менее полноценны и независимы как объекты, то есть обладают автономной онтологией и прячутся каждый в своей собственной изъятости (тема автономии медиаторов будет развёрнута нами в главе [[9. Сети без паука|«Сети без паука»]] — и это, скажем уже сейчас, одна из ключевых глав книги, содержащая уже не столь посылки, сколь импликации). --- ## Так что там с нашей пылью? Встреча объектов образует чувственную ситуацию, но не всякое соприкосновение автоматически стабилизируется как новый реальный объект. Составной объект возникает, когда связь приобретает относительную автономию и способность сохраняться. Мир всё равно похож на каскад сборок: пыль; пыль в луче; пыль под ковриком; пыль под микроскопом; изображение пыли и ваше воспоминание о ней. Как это картографировать? ● **[[Глоссарий#^gloss-realnyy-obekt|Реальный объект]]** (*RO*) — это *сама-пыль* в её внутренней природе. Независимо от того, освещена она или нет, пыль реальна где-то за пределами нашего восприятия (например, в виде пушистых комочков в тёмном углу комнаты, куда мы не заглядываем, или будучи заметённой под коврик нашей концептуализации) и никогда полностью не раскрывает себя. ● **[[Глоссарий#^gloss-realnye-kachestva|Реальные качества]]** (*RQ*) — изъятые существенные качества реального объекта. Их нельзя отождествить с атомной структурой или зарядом лишь потому, что те сейчас не наблюдаются: измеримое физическое свойство остаётся чувственно доступным через прибор и теорию. ● **[[Глоссарий#^gloss-chuvstvennyy-obekt|Чувственный объект]]** (*SO*) — это визуальное проявление пылинки, когда она попадает в луч света. Это пылинка, которую мы видим в образе таинственного светлячка, — но этот образ не исчерпывает всю природу пыли. ● **[[Глоссарий#^gloss-chuvstvennye-kachestva|Чувственные качества]]** (*SQ*) — это отражённый свет, блеск, цвет, траектория полёта и другие визуальные характеристики освещённой пылинки, то есть всё, что мы воспринимаем. Надо, между тем, понимать, что для Хармана, строго говоря, RO, RQ, SO и SQ — это не просто разные аспекты одного и того же объекта, а принципиально разные онтологические регистры. Можно ли привести пример не-объекта? У Хармана понятие *object* растянуто радикально широко; это всё, что обладает: 1. *единством* — оно образует одно, даже если сложено из множества; 2. *автономией* — его нельзя исчерпать ни описанием, ни использованием; 3. способностью вступать в *каузальные сцепки*. То, что нельзя наделить этими тремя свойствами, объектом не является. Например: 1. *Чистое качество* («краснота вообще», «горечь») — нет тела-носителя, только абстрактная вспышка в отношениях. Для Хармана это sensual qualities: они встречаются только внутри других объектов (на экране нашего восприятия). Например, он противопоставляет «молоток» (объект) и «желтоватость его ручки» (не-объект). 2. *Отношение само по себе* («быть-выше-чем», «любить») — нет автономного ядра, есть только «мост» между объектами. Отношения — это то, как объекты сопрягаются; нельзя положить «быть-выше-чем» на стол. Пример можно сформулировать совсем бытово: отцовство действует, производит обязанности, страхи, права и [[Глоссарий#^gloss-nezhnost|нежность]], но не стучит по столу как самостоятельная вещь; оно держится на сцепке объектов, не образуя собственного изъятого ядра. 3. *Абсолютное целое* («Весь мир как один ком»). Содержа «всё» внутри себя, оно не имеет «внешнего», а значит не может вступить в отношение. Запрет этот вводят соседи Хармана по плоской онтологии — Леви Брайант (сверхобъекта, вмещающего все остальные, не существует, и тотальность невозможна) и Маркус Габриэль (миру попросту негде явиться: нет поля смысла, в котором он был бы дан); сам Харман к мегаобъектам терпим — в его списках мирно соседствуют почтовый ящик, Содружество наций и космическое пространство. 4. *Случайный несвязный набор* (тысяча разрозненных пылинок, пока мы их не схватили как «горстку пыли»). Нет единства — значит нет поверхности контакта. Но стоит этим пылинкам сцепиться вместе — электростатически, гравитационно или как-то ещё — возникнет новый объект-агрегат. Карен Барад, для которой дискурсивное и материальное неразделимы, позволила бы здесь сказать, что слова «горстка пыли» сами входят в аппарат сцепления; но это не значит, будто язык суверенно создаёт объект из ничем не связанного мусора. К Барад мы вернёмся, когда это будет уместнее, чем здесь. Ключевой критерий: «Объект есть то, что может выстоять (*stand forth*) как единица, быть скрытым и вовлекаться в косвенные взаимодействия» [[#^bib-5|[5]]]. Строго говоря, даже разрозненные пылинки чем-то сцеплены, только очень и очень слабо, и если считать такую сцепленность достаточной для единства, то они образуют объект. Получается, что абсолютно несвязанное множество практически не встречается: оно либо уже объединено (пусть слабо и почти незаметно), либо является лишь гипотетической абстракцией. Оговоримся, впрочем: не всякая связь учреждает единство — иначе четвёртый пункт нашего списка не-объектов опустел бы, а слово «объект» перестало бы что-либо различать; нужен порог, на котором сцепленность становится *схватываемостью-как-одно*. Этот порог мы не назначаем из кресла наблюдателя. Минимальный критерий таков: множество начинает отвечать как одно, накапливать следы воздействий и переживать перенос между аппаратами без полного распада. Дискурсивный разрез может собрать и подсветить такое единство, но он не всемогущий штамп на пустом месте. --- Харману порой вменяют панпсихизм — якобы он чересчур щедро раздаёт способность к восприятию абсолютно всем вещам Вселенной. Сам он предпочитает термин «**полипсихизм**», и это важное различие: для него восприятие — не неотъемлемое свойство всех сущих, а модус, в котором объект оказывается, вступая в отношения. Некоторые объекты дремлют (*dormant*), как, например, пыль под ковриком. Но, утешает нас Харман, «*это не смерть: мёртвый объект больше не реален, тогда как дремлющий — реален, просто он пребывает вне отношений*». Что же тогда такое «мёртвый объект»? Можно ли его вообще помыслить, если даже гибель объекта оборачивается мгновенной онтологической реинкарнацией (или, на делёзианском языке, «реассамбляжем»)? Ведь даже капля воды (пример самого Хармана), растворяясь в океане, становится объектом под названием «распределённая группа молекул H₂O». Другой пример. Для человека, пережившего пожар, это становится травмой, которая даёт о себе знать соматическими симптомами ПТСР: тошнотой, головными болями, бессонницей и т. д. Снова реинкарнация, снова реассамбляж. Сгоревший дом как реальный объект в харманианском смысле «умер», но его гибель производит новый объект — травму. Это не миграция того же самого RO, а реассамбляж каузального следа: дом исчезает как архитектурное тело, но продолжает действовать как соматическая, аффективная и мнемоническая структура. Травма — это полноценная сущность, обладающая собственной каузальной силой, даже превышающей силу сгоревшего дома, так как она может причинять не только телесную, но и душевную боль. --- Наша гипотеза такова: Харман вводит понятие мёртвого объекта как логическую границу своей онтологии: да, объекты могут утратить реальность, но это катастрофа настолько радикальная, что не помещается в голове — назовём её *гиперкатастрофой* (по аналогии с гиперобъектом Мортона). Если так, то [[Глоссарий#^gloss-mertvyy-obekt|мёртвый объект]] почти совпадал бы с *[[Глоссарий#^gloss-nihil-negativum-lat-otritsatelnoe-nichto|nihil negativum]]* и работал как регулятивная идея. То есть о мёртвом объекте можно говорить лишь негативно (апофатически); и действительно, Харман пишет: «*дремлющие объекты — самый чистый вид объектов, какой только мы способны исследовать*» [[#^bib-5|[5]]] — чище только ничто. Так складывается трёхступенчатая градация: активные объекты (в отношениях), дремлющие (реальные, но вне отношений) и мёртвые (пустые знаки, указывающие на недостижимый предел онтологии). Чтобы дальше не подсунуть читателю населённый этаж там, где только апофатический предел, разведём два смысла. **[[Глоссарий#^gloss-mertvyy-obekt|Мёртвый объект]]** в строгом харманианском смысле — предел мысли, почти невозможность объекта. **Мёртвое-для-нас** — феноменальный и практический режим: труп, обломок, выключенная машина, забытая форма, которая уже не отвечает как прежнее «одно», но оставляет остатки, следы, вещества, травмы и новые сцепки. Поэтому лестница модусов ниже описывает [[Глоссарий#^gloss-fenomenologiya|феноменологию]] доступа и обращения, не претендуя на окончательную онтологическую стратиграфию мира: так сущее, дремлющее, сломанное, мёртвое и не-бывшее выглядят для практики, которая пытается с ними работать. Для художника всё это, в частности, может означать, что творчество оставляет подопечные объекты в своего рода «тонком сне»: форма уже *почти воспринимает*, но пока ещё «не готова к отношениям». --- --- ## Гиперспекуляция Но пыль нам надоела. И мы обещали читателю галлюциноз. В чистом философском варианте [[Глоссарий#^gloss-obektno-orientirovannaya-ontologiya-ooo|объектно-ориентированная онтология]] нейтральна к богословским допущениям и не требует привлекать идею сверхсущего Бога или иного метафизического начала. Тем не менее, никто не запретит нам двойного философского трюка. Во-первых, мы можем попытаться использовать язык мистического богословия для интерпретации скрытой реальности объектов: структура изъятости у Хармана неплохо резонирует с апофатической традицией — в обоих случаях речь идёт о фундаментальной недоступности реального. Если, конечно, мы ясно понимаем, что это не канон ООО, а наша надстройка, которая пригодится позже. Мы не утверждаем тождества богословских, харманианских, физико-космологических и каббалистических моделей, а используем их как линзы, которые можно наводить на любой из языков, чтобы тот начал пузыриться под сфокусированным герменевтическим лучом. Во-вторых, пожалуй, мы осмелимся на перевод некоторых теологических утверждений восточнохристианской догматики с языка поздне-эллинистической философии (на коем, кажется, сейчас уж мало кто способен продуктивно думать) — на языки более свежие, и да простят нас иже во святых отцы наши богословы. Но здесь уместно вывесить один дисклеймер — чтоб более к нему не возвращаться без особой необходимости. Всюду, где мы пользуемся христианским словарём, это не означает ни того, что мы ищем подтверждений в православном Предании, — ни того, что наши выводы хоть сколько-нибудь православны (чаще всего нет). Мы ни аза не собираемся менять в догматике, ни чем-то подменять её — скорее, мы надстроим над ней спекулятивный или даже **гиперспекулятивный** этаж и обязуемся честно оповещать читателя, на него залезая (поскольку он опасно хлипок). Кто захочет, тот полезет туда с нами; кто нет, тот да будет счастлив осязать своей подошвой незыблемую почву традиции. Итак, обещанный галлюциноз. Вообразим, что мы сидим в чёрной-чёрной комнате за чёрным-чёрным столом, на котором рассыпаны чернейшие, невидимые в черноте орехи. Внутри у каждого — сладчайшая сияющая мякоть; такой орех в той или иной мере реализует свою *ореховость*, лишь будучи расколотым. Эти орехи для нас вскрывает Бог, орудуя сияющим лучом энтелехии как колющим орудием. Но видит ли Бог сквозь эту скорлупу до того, как её расколет? Традиционные системы описывают Бога всеведущим и всевидящим: Его понимание объектов ничем не ограничено. И если Бог есть тот Щелкунчик, который высвобождает феноментальный свет из ноуменальной чёрной скорлупы, то Он безусловно видит их насквозь и понимает заранее и полностью. Однако Харман в «Четверояком объекте» [[#^bib-5|[5]]] пишет: «Всеведущая сущность должна была бы не только знать все вещи, но и быть всеми вещами». Познать объект до конца можно, лишь совершенно совпав с ним. Иначе говоря, чтобы полностью знать объект, субъект должен буквально стать этим объектом. Если допустить существование Бога и — вторым, уже нашим, решением — согласиться считать Его объектом (сама ООО к этому не обязывает: у Хармана этот вопрос оставлен приоткрытым), то Он будет обладать собственными реальными качествами и собственной изъятостью. При этом «полное самопознание» не гарантировано даже Богу — это предполагало бы полную прозрачность для Самого Себя, — потому что для Хармана никакой объект не сводится к набору свойств и не подлежит полному схватыванию (включая саморефлексию). Это противоречит ортодоксальной христианской догматике, согласно которой Бог обладает ничем не ограниченным, полным и абсолютным познанием и самопознанием: Он есть единственное про́стое Существо, в Котором и для Которого нет никакой сокрытости — ни в Себе, ни во всём творении без остатка. --- Как обойти это противоречие, не жертвуя ни ортодоксией, ни философской чёткостью? Ну, например, можно сказать, что Бог не является объектом в харманианском смысле: Он — сверхобъектная, сверхонтологическая реальность, которая не подпадает под категорию «объекта» и «реального» в смысле Хармана. В таком случае ООО просто не применима к Богу. Другой возможный способ — «энергетический» (в духе Григория Паламы [[#^bib-7|[7]]]): изъятость относится лишь к *сущности* (οὐσία) Бога; энергии же Его открыты миру для причастия, но не для исчерпывающего познания: они *являют* Бога, изъятости Его не отменяя). Наконец, радикально спекулятивный (**гиперспекулятивный**, **мета-метафизический**), нарочно еретический подход: принять, что Бог обладает сокрытыми аспектами и для Самого Себя. Иначе сказать, Его всеведение — *слабое* (в том смысле, в котором называют «слабой» постмодернистскую теологию Капуто [[#^bib-8|[8]]] и радикальную теологию Альтицера [[#^bib-9|[9]]]), либо Он *ещё-не-знает Себя* (в том смысле, в котором Мейясу [[#^bib-10|[10]]] говорит о *ещё-не-существующем* божественном — у него Бог представлен как потенциальное *будущее* существо, которое пребывает в собственном нигредо: ещё не существует, но может появиться *контингентно*, то есть ни с того ни с сего). Мы взвешены и найдены довольно легковесными, и потому рискнём карабкаться по этой третьей ветке — хоть самой тонкой, но и самой, кажется, плодоносной. Надеемся, что в худшем случае она согнётся, и мы сползём с неё, чтобы небольно ушибиться о незыблемую почву у подножья древа знания; и если наш читатель безрассудно храбр, он может к нам присоединиться. Разумные же, вероятно, предпочтут вить гнёзда там, где им подскажет здравый смысл — на толстых, прочных ветках, которые не гнутся. Не гнутся, но порой ломаются. --- Итак, предположим, Его всеведение процессуально; тут, может быть, уместен какой-нибудь неологизм — например, **всевыведывание** как становление всеведения. *Предведение*, всеведение *слабое*, динамика которого развивается в горизонте возможностей и надежд, подобно **слабой силе** Капуто (и Деррида) — Бог открывает горизонты и узнаёт возможности. Но как осуществление потенциально возможных действий, так и актуализация виртуального знания делегирована твари: у Бога нет ни рук, ни мозгов, кроме наших. Напомним однако, что Харман решительно отделяет объект от его каузальных, событийных и феноменальных манифестаций — объект им не равен и ими не исчерпывается. Он всегда изъят (*withdrawn*), даже от самого себя (в случае саморефлексии), и потому никогда не является полностью доступным даже внутри собственного онтологического горизонта. Таким образом, идея, что Бог может познавать Себя динамически, по мере раскрытия, противоречит этой логике, поскольку превращает объект (в данном случае — гипотетического Бога) в становление, то есть в процессуальный феномен. А это в логике Хармана уже не объект, а маска, SQ/SO. Эта проблема, впрочем, может быть решена, если мы допустим, что Бог — не обычный объект, а Объект (с прописной буквы): исключительный, структурный — не просто вещь, а «большой Другой» объектности, её потенция, источник и предел. Сразу признаём: третья ветка тайно опирается на первую. Если Бог учреждает объектность как таковую, Он уже не стоит в одном ряду с чашкой, пылью, империей и депрессивным расстройством; ООО здесь применима к Нему в режиме предельной оптики, без претензии на классификатор. От «объекта» у этого Объекта остаются три признака: [[Глоссарий#^gloss-izyatost-withdrawal|изъятость]], автономия и способность входить в косвенные сцепки через медиаторов. Всё остальное — сверхобъектная прививка, и без этой оговорки «Объект с прописной» был бы просто благочестивой сменой шильдика. Это отчасти отсылает к лакановскому *Autre* [[#^bib-11|[11]]], но не совпадает с ним. Если у Лакана *Autre* — это структурный Другой желания, порядок символического, в котором субъект находит (или теряет) себя, — то наш Объект-с-большой-буквы означает метафизическую инстанцию объектности как таковой, то, что учреждает саму возможность изъятости, автономии и непрозрачности объектов, в том числе — собственной и от Самого Себя. Он структурен, но не символичен; топологичен, но не редуцируем к языку. Это не Другой желания, а Другой объектности. Его [[Глоссарий#^gloss-slaboe-vsevedenie|слабое всеведение]] — не обладание знанием, а пребывание в становлении, где знание ещё только может произойти — быть может, в эсхатоне, о котором говорить пока рано. --- Разумеется, сопряжение ООО с апофатическим богословием требует не механического наложения одной системы на другую, а чего-то вроде суперпозиции, где оба регистра пребывают в состоянии продуктивной неопределённости. Когда мы говорим о Боге-Щелкунчике, *осуществляющем* объекты, речь не о вертикальной иерархии и не о руке, которая напрямую проламывает RO без всякого викария. У прокола тоже есть посредники: энергии, тварные аппараты восприятия, материальные сцепки, события разреза, через которые объект получает чувственный профиль. Бог в этой модели не отменяет викарную причинность чудесным ломом; Он учреждает саму возможность викариев — ту складку, в которой объект может быть изъят и всё же как-то дан. Отсюда **парадоксальная имманентность**: Бог как объект всегда одновременно и «в Себе» (*withdrawn*, изъят), то есть трансцендентен любым отношениям, — и проявляется в других объектах (через паламитские «энергии», чувственные качества), то есть имманентен этим отношениям. Он всегда и внутри, и вне, всегда и дан, и не дан — подобно тому, как поверхность бутылки Клейна одновременно внутри и снаружи. Делёз называет этот парадокс «**складкой**» [[#^bib-12|[12]]]; эти складки хорошо видны на поверхности чёрной скорлупы нашего гиперспекулятивного ореха. Итак, в нашей парадигме божественное *осуществление* — имманентная объектам граница (Брайант [[#^bib-13|[13]]]), делающая возможной их непричастную автономию (Харман [[#^bib-5|[5]]]). Бог здесь — не демиург, но сама тёмная материя объектности (Богост [[#^bib-14|[14]]]), апофатическая чёрная скорлупа, которая одновременно и учреждает, и запрещает доступ к объекту. Такой Бог не противоречит **безосновности объектов**, а, напротив, оказывается самим условием их автономии и контингентности — свойственной самим объектам потенцией к самоизъятию (скажем так: Он научил объекты прятаться — Своим примером). Тиллих [[#^bib-15|[15]]] формулировал это так: «Бог — основание бытия, глубина бытия». --- ## Трое ребят от четвёртого прят Для углубления понимания и поддержания высокого градуса наших метафизических дерзновений будет полезно обратиться к христианскому богословию Троицы в формулировках каппадокийца-тринитария святителя Григория Нисского [[#^bib-16|[16]]], который пишет: > Итак, если кто-либо спросит, что такое Отец, мы скажем, что это Бог. Если же спросит, кто Он, мы скажем: Отец. Так и Сын — Бог по природе, но ипостасно — Сын. И Дух Святой — Бог, но ипостасно — Дух Святой. У Григория **[[Глоссарий#^gloss-ipostas|ипостась]]** (ὑπόστασις) означает «особый способ бытия» (τρόπος τῆς ὑπάρξεως) Божественной **сущности** (οὐσία). Здесь важно различие между сущностью, общей для Троицы-в-целом, и ипостасью, которая индивидуализирует каждое Лицо. В первом приближении [[Глоссарий#^gloss-ipostas|ипостась]] в тринитарном догмате — это «кто» в Боге, хотя это, скорее, интерпретация позднейших богословов, чем буквальное выражение Григория Нисского (и каппадокийцев в целом; поздняя персоналистская интерпретация Булгакова и Лосского тоже перенесла акцент с «как» на «кто», что мы используем как удобное эвристическое сокращение). Реконструируя ход самого Григория, можно сказать так: [[Глоссарий#^gloss-ipostas|ипостась]] указывает на «как», а не на «кто», — Отец рождает, Сын рождён, Дух исходит. Здесь работает не личностно-психологическая разница, а логика модусов происхождения [[#^bib-16|[16]]]. Не совсем точный русский калькированный синоним «**Лицо**» пришёл к нам, по-видимому, через латинское *persona* (через Тертуллиана и Августина). В греческой патристике термин πρόσωπον (*prosopon*) изначально означал «маска», но в тринитарном догмате постепенно стал использоваться как синоним ипостаси. У Григория Нисского термин «[[Глоссарий#^gloss-ipostas|ипостась]]» более точен и предпочтителен. Григорий Нисский тоже иногда использует πρόσωπον, но подчёркивает, что речь идёт об уникальном существовании, а не о роли или маске [[#^bib-16|[16]]]: > Ибо не три Бога исповедуем, но одну сущность, отличающуюся в ипостасях, или, как говорят некоторые, в лицах (πρόσωπα). Огрубляя, можно сказать, что «Лицо» — это тот же «кто» в Боге, как Он нам явлен феноменологически (то есть «в энергиях», согласно другому святителю Григорию — Паламе [[#^bib-7|[7]]], писавшему через тысячу лет после Нисского, у которого это не было эксплицировано). --- Как эта структура может соотноситься со структурой четвероякого объекта у Хармана? Велик соблазн уложить одну решётку в другую узел в узел: усия — это RO, ипостаси — RQ, теофании — SO, энергии — SQ, только каппадокийцы ещё не освоили нотацию. Этого соблазна мы избежим. Поэлементный перевод превратил бы Троицу либо в три самостоятельных объекта (тритеизм), либо в один объект с тремя масками (модализм Савеллия) — обе цены неприемлемы. Четверица не моделирует Троицу и на это не претендует. Зато сквозь одну решётку в другой слышны две — и только две — структурные рифмы. Первая: апофатическая недоступность усии (Бога мы не знаем по сущности) звучит в унисон с изъятостью реального — сердцевина не даётся прямо ни там, ни тут. Вторая: явление Бога в энергиях ничего не отнимает у Источника, как чувственный профиль не исчерпывает реальный объект. Здесь же слышен и запрет на модализм: Лица не сводятся к своим историческим явлениям, подобно тому как SO не истощает RO. На этих двух нотах сходство кончается, не доходя до догматической арифметики. --- О границах забывать тоже не станем. У Хармана ровно четыре узла. У Троицы — динамика «одна усия, три ипостаси», и различие Лиц в ней не иерархично, но лично-неповторимо. И главное про их единство: харманианские объекты сцеплены викарным посредничеством, а Лица соединяет [[Глоссарий#^gloss-perihorezis|перихорезис]] — любовное взаимопроникновение, которому в плоской онтологии аналога нет. Поэтому всё сказанное — эвристическая аналогия, а не богословский тезис: она ни к чему не обязывает, кроме терпеливого со-чтения одной решётки сквозь другую. В таком со-чтении видно, что православная триадология и сама давно мыслит многоуровневую сокрытость, а четверица на богословском фоне выглядит менее произвольной. Харман тут — оптическая решётка, наведённая на догмат; в тайные каппадокийцы он не нанимался. --- Можно возразить, что само введение тринитарных категорий — «общей сущности» и «ипостасей» — делает ООО губительную инъекцию того самого платонического универсализма, от которого эта онтология стремится избавиться. Для Хармана у реального объекта нет и не может быть «общей природы», а любое словесное «три ипостаси, одна усия» выглядит буквалистским описанием, претендующим исчерпать тайну, превратив Бога в плоскую формулу. Но возражение бьёт мимо, если помнить, что мы делаем. Усию мы не превращаем в универсалию (платонову общую природу) и не превращаем ипостаси в три отдельных объекта. Мы вообще ничего не переводим в четверицу: усия в этом со-чтении — апофатическая недоступность, а не род, под который подведены три экземпляра. А единство Лиц в перихорезисе и подавно не имеет в ООО двойника: викарная сцепка объектов холодна и внешне-посредническая, перихорезис же — взаимное вмещение в любви. И «одна усия, три ипостаси» — не плоская формула, исчерпывающая тайну, и не музейная экспликация к инсталляции Джозефа Кошута [[#^bib-17|[17]]] «Один и три стула»; это исповедание, которое указывает, не схватывая. --- ## Четвероякий демон, а также материя, которой нет Чтобы наша четверица не осталась формальной схемой, протестируем её на двух классических примерах подмены. Демон Декарта [[#^bib-18|[18]]] — фигура радикального скепсиса, но нам важен не его дурной характер, а сама возможность систематической подмены, независимо от того, знаем мы о ней или нет. Поймаем его и четвертуем по Харману. Демон как RO — не персонаж и не аллегория, а онтологический индивид, действующий «вне сцены» и потому изъятый. Его [[Глоссарий#^gloss-realnye-kachestva|реальные качества]] — ненаблюдаемость, каузальная хитрость (вмешательство не в вещи, а в медиаторы между вещами и опытом), [[Глоссарий#^gloss-metastabilnost|метастабильность]]: он может молчать годами, чтобы однажды включиться в узловой точке сети. Мы используем фигуру «демона» как модель реального объекта — это не психография персонажа, а онтологический узел, чья [[Глоссарий#^gloss-izyatost-withdrawal|изъятость]] и позволяет перестраивать профили явления. Из этого демонического корня вырастают чувственные объекты — оформленные феномены: декартовский злой гений (как мысленный эксперимент для проверки радикального сомнения), Архитектор из «Матрицы» [[#^bib-19|[19]]] — фигура, которая встраивает фальшь прямо в структуру знака. Все они — SO с характерными SQ: вызываемая ими эпистемологическая тревога, наш эффект недоверия к феноменальному миру, пластичность реальности, которая предъявляется нам как данность. Демон, строго говоря, не уничтожает объект — он *меняет профиль явления*: SO остаётся операционально целым в опыте, но его состав и границы уже перенастроены; мы работаем с целым, которое *не то*. Чувственная реальность становится симулякром, и мы начинаем оперировать ложными SO, принимая их за настоящие. Именно так ведёт себя Архитектор: он — не вся Матрица, а интерфейс между реальным устройством симуляции и нашим опытом — Нео или нашим. К популяции таких объектов-подмен — мифу как реальному объекту, объектам-призракам, паразитам и симулякрам — мы вернёмся в главе [[9. Сети без паука|«Сети без паука»]], где из четверицы вырастет целая [[Глоссарий#^gloss-semioticheskaya-onto-ekologiya-soe|семиотическая онто-экология]]. --- Последнее уточнение касается формы. Современная физика никогда не сталкивается с ὕλη (сырой материей), а только с экспериментальными эффектами (масса, заряд, спин) и моделями взаимодействий. Отсюда нельзя безнаказанно вывести целую метафизику структурного реализма — мы пока делаем более скромный ход. «Материальность» в опыте дана как способ доступа, заданный измерительным прибором и практикой обращения. Если отбросить ὕλη, объект не создаётся из бесформенного материала, а собирается из подобъектов, которые в целое привносят свои собственные формы и причинно-следственные мощности. Выражаясь языком дизайна, артефакт — объединение автономных участников; пассивной глыбы, ожидающей придания формы, там попросту нет. Реальность и все её причинно-следственные связи мы поэтому ищем в форме — в конфигурации мощностей RQ и допустимых манифестаций SO/SQ, — обходя представление о материальном субстрате как последнем мокром дне мира. Это тоже перенос, без претензии на школьное изложение Аристотеля или Канта. Например, «100 реальных талеров» и «100 воображаемых талеров» Канта [[#^bib-20|[20]]] у самого Канта работают против онтологического доказательства: существование не прибавляет понятию нового предиката. Мы берём этот пример боковым зрением. В нашем аппарате это два разных объекта с различными каузальными траекториями: одни талеры покупают хлеб, платят долг, оставляют бухгалтерский след; другие делают всё это только в воображении и потому действуют иначе. Тождество интерфейса денег не гарантирует тождества денег как RO; апелляция к «сырой природе» часто маскирует тихое переподписывание форм между аппаратами. Этот принцип нам ещё пригодится: если «тот же» объект сохраняется лишь внутри одной установки — это профиль, а не вещь; если одна и та же реальная форма переживает перенос в соседний аппарат, перед нами RO с устойчивыми RQ-инвариантами. --- ## Орех наизнанку Вернёмся к нашему **чёрному гиперспекулятивному ореху** — модели объекта, вывернутой наизнанку. Как правило, говоря о скрытых и проявленных аспектах вещей, используют образ вложенности — но при этом невидимое внутреннее всегда вложено в видимое внешнее. Мы же инвертируем эту метафору: [[Глоссарий#^gloss-chernaya-skorlupa|чёрная скорлупа]], снаружи покрывающая орех, — это и есть скрытая, принципиально непостижимая реальность объекта, то, что Харман называет «изъятым реальным» [[#^bib-5|[5]]]. Орех запечатан в своём собственном *пока-ещё-отсутствии*. Когда Харман говорит, что каждый объект заключён в свою «собственную маленькую коробку», он, вероятно, имеет в виду интуитивный образ чего-то тёмного, запертого в светлый ящик. Но для нас эта коробка черна, а её содержимое сияет. В принципе, вопрос лишь в том, как мы рисуем модель: физически привычно считать, что подсветка снаружи освещает скорлупу, а внутри — тёмное ядро. Но обратная метафора — «[[Глоссарий#^gloss-chernaya-skorlupa|чёрная скорлупа]] и сияющее ядро» — может показать, что мы так и не «видим» реального бытия ореха, а чувственно контактируем только с частичным выражением его качеств — но лишь после того, как он будет расколот. Уточним эту темпоральность — она и снимает мнимое противоречие. У ядра сменяются три состояния. До прокола, в запечатанном чёрном орехе, оно не темно и не светло: это **му**, чистая до-феноменальная потенция, где различия тьмы и света ещё нет. Прокол и есть рождение этого различия — в нём ядро впервые вспыхивает светлее тёмной скорлупы, выпуская феномен наружу. И лишь в эсхатологической перспективе полярность перебрасывается ещё раз: свет уходит вовне, а тьма-память оседает внутрь. «Сияющее ядро» — это ядро в миг прокола. Можно сказать, что чувственное **процессуально** (возникает только во взаимодействии объектов), а реальное **субстанциально** (стабильно, скрыто, неизменно в своей сущности). То есть когда мы раскалываем чёрную скорлупу реального, она на самом деле — внутри пространства, которое Харман называет **метафизическим вакуумом**, а мы будем называть **нигредо-миром** — и остаётся непроницаемой и неповреждённой, сколько бы раз мы ни «кололи» орех объекта, извлекая из него чувственные проявления. --- Харман везде подчёркивает, что любые спекуляции о скрытой реальности объектов могут быть только метафизикой: любые попытки залезть внутрь объекта и описать его «из него самого» обречены на карикатурность. Мы же делаем довольно наглый шаг, от которого он воздерживается: заручившись богословско-мистическими основаниями, дерзаем описывать нигредо-мир изнутри, через само небытие, которое по сути и является для нас реальным состоянием объектов. Наша модель — это попытка добавить в OOO-суп чёрного перцу «теологии творения из небытия (*creatio ex nihilo*)». Эта позиция действительно гиперспекулятивна, поскольку мы не просто пытаемся концептуализировать сокрытое, а ныряем в эту кипящую тьму сами. Каким на вкус окажется наше чёрное ореховое харчо, мы узнаем в конце книги (см. главу [[32. Альбедо|«Альбедо»]]). Модели нужны условия отказа, иначе перед нами окажется несмываемый грим, философским инструментом уже не работающий. Она сохраняет различительную силу, пока разводит потенциальное, дремлющее, мёртвое, отсутствующее и явленное, показывает неодинаковые переходы между ними и меняет способ обращения с формой. Проверим её четырьмя вопросами: различены ли потенциальное и явленное, происходит ли событие перехода, оставляет ли оно шрам исходной изъятости, возникает ли различие, которого без модели провести нельзя? Если любой предмет без остатка превращается в орех, всякое событие — в раскалывание, всякая перемена — в освобождение ядра, модель перестаёт отбирать и объяснять. Она всего лишь перекрашивает мир в наш любимый цвет. Тогда атанор следует выключить и открыть окно. --- ## Онтоизм: лестница модусов Сделаем честный шаг, который обычно проскакивают. Сама лестница модусов ещё не предписывает, как с ними обращаться: онтология описывает наличное, долженствование из неё само собой не вытекает. Мост требует выбранной нормативной посылки. В христианском регистре ею становится образцовость кенозиса: Божественное самоумаление задаёт практический пример, поэтому привилегию актуального можно отвергнуть. Мы принимаем эту посылку открыто, не пряча её внутри описания мира; вне христианского горизонта она никого не связывает. Там остаётся более сухой проектный довод. Актуальное опирается на возможность не быть и задолжало дремлющему, мёртвому, не-случившемуся; практика, объявившая ценным только наличное, отрезает условия собственного возникновения и калечит работу с формой. И сразу разведём два смысла, которые ниже легко слипнутся. Онтоизм-тезис — метафизическое предпочтение присутствия (Парменид, Ансельм). Онтоизм-машина — социальная оптика, криминализующая непрозрачность (с ней мы столкнёмся у Фуко). Вторая выросла на первом, оставшись с ним в родстве, но не в тождестве. От тезиса к машине мы перейдём осознанно, проговорив переход вслух. Перед тем как продолжить возиться с чёрным орехом, отступим на полшага и посмотрим, какие иерархии мы приносим с собой в эту операционную. Сексизм утверждает превосходство одного пола над другими; спесишизм, как сформулировал его Питер Сингер [[#^bib-21|[21]]], — превосходство одного биологического вида (нашего, разумеется) над всеми остальными. Оба «-изма» — это машины распределения онтологического достоинства: одни голоса слышны, другие приглушены, третьи и вовсе не считаются голосами. Под ними лежит более древняя и куда менее обсуждаемая иерархия — превосходство сущего над не-сущим. Назовём её **онтоизмом**. Парменид первым объявил: бытие есть, небытие не-есть [[#^bib-22|[22]]]. Этот жест выглядит как естественная логическая аккуратность, но на деле учреждает самую долговечную дискриминацию в истории западной мысли — поражение в правах всего, что не дотянуло до полноты присутствия. Ансельмово онтологическое доказательство [[#^bib-23|[23]]] доводит принцип до апофеоза: бытие записано в перечень совершенств; тот, кто существует, уже потому превосходит того, кого нет. Бог *должен* существовать просто потому, что несуществующий Бог был бы хуже существующего. Небытие здесь оказывается чем-то вроде нравственного порока. Та же аксиома работает и в нашей бытовой речи, где «состоявшийся человек» противопоставлен «несостоявшемуся», а проекты делятся на «реализованные» и «оставшиеся в столе», как будто реализованность сама по себе обеспечивает моральное превосходство. Любопытно, что [[Глоссарий#^gloss-apofaticheskoe-bogoslovie|апофатическое богословие]], на которое мы опираемся, упраздняет эту шкалу: у Псевдо-Дионисия [[#^bib-2|[2]]] Бог *превышает* категорию бытия и потому не вписывается ни в столбец «есть», ни в столбец «нет» — Сверхсущее обесценивает саму бухгалтерию, в которой Ансельм пытался Его расчислить. --- Вместе с Харманом [[#^bib-5|[5]]] (и другими помощниками) мы строим лестницу модусов: всё, **всёчка**, действующие объекты, **дремлющие объекты**, **мёртвое-для-нас**, **ничтóчка**, ничто. С виду это нейтральная инвентаризация состояний, однако, присмотревшись, мы увидим лестницу привилегий. На её верхней ступени стоит сущее-действующее: то, что есть и при этом непременно бодрствует. Чуть ниже — сущее-дремлющее: оно ещё вставлено в свой онтологический слот, но временно выпало из сцепления с миром. Ещё ниже — сломанное: то, что обнаружило собственное бытие именно в момент отказа служить [[#^bib-3|[3]]] (хайдеггеровский молоток или забытая в оперативной памяти резидентная утилита, *вдруг* напомнившая о себе ошибкой; см. главу «Метаюзинг и хаотехника»). Под ним — феноменально мёртвое: то, что больше не отвечает как прежний объект, но продолжает давить остатками, следами и чужими новыми сцепками. *Siste, viator! Lege, memento.* Здесь стоит задержаться: западная мысль не просто отказала в праве на голос мёртвому телу, но объявила его парадигматическим *non-subject*'ом, всё ещё присутствующим в мире (труп занимает место в пространстве), но полностью лишённым агентности. Анатомия, медицинское рассечение, некрополь, танатография — весь этот вектор знания есть отчаянная попытка переговорить с тем, что ниже действующего объекта: с трупом как чистой *пассивностью*, той ступенью, где прежняя вещь перестаёт отвечать как вещь и становится *остатком*. Для философии, стремящейся к **онто-дезертирству**, труп — главный учитель именно в этом практическом, феноменологическом смысле; в строгой онтологии Хармана он скорее указывает на разрыв, чем спокойно проживает на отдельном этаже. Ещё ниже — ничто нехватки, *nihil privativum* [[#^bib-20|[20]]], «ничего как отсутствие всего», в соответствии с немного саркастической строчкой Дмитрия «Хаски» Кузнецова [[#^bib-24|[24]]]. И в самом низу — никогда-не-бывшее. *Nihil negativum* у Канта означало логически невозможное — самое бесплодное из всех «ничто». Мы, вслед за Киотоской школой [[#^bib-25|[25]]], вернём ему некоторую фертильность: **дзеттай му** (絶対無) оказывается чистой тёмной потенцией, из которой иногда — если повезёт — что-нибудь выныривает. --- Эта конструкция, между прочим, не монолитна: небытие получает рекурсивную структуру (слово «фрактал» потребует оговорки, и мы дадим её в следующей главе). Перед нами множество «ничт», вложенных друг в друга: чёрная лестница, где каждая ступенька вмещает мини-лестницу, а та — ещё миллион микроступеней. Ниже каждого уровня нечтойности зияет ничто, которое ещё ничтойнее, точнее — его *ещё-сильнее-нет*. Лестница не имеет дна; в следующей главе она потеряет вертикаль и развернётся в [[3. Чёрная пена|пену]]. Современная версия онтоизма устроена ещё прямолинейнее: хайдеггеровский **постав** (*Gestell*) [[#^bib-26|[26]]] превращает любое сущее в ресурс (*Bestand*), а то, что не годится в ресурс, для технического раскрытия мира попросту не существует. Дремлющее, мёртвое и не-бывшее списываются в архив непригодного. Но архив непригодного, как известно всякому, кто работал с подавленным, копит давление: то, что онтоизм исключил из легитимного бытия, не исчезает, а уходит в тень, накапливает собственную агентность и возвращается в модусе *Unheimliche* — **[[Глоссарий#^gloss-tsukumogami|цукумогами]]** (付喪神 — старые предметы, после столетия службы обретающие душу и волю), призраков, симптомов или ошибок системы. Дремлющее и мёртвое образуют теневое сообщество не-вещей, чья власть тем больше, чем тщательнее её игнорируют. Эта отбракованность и есть предварительное условие для **нигредо** — алхимической фазы, где всё распадается на молекулы, теряет форму и назначение, превращается в чёрную массу. Путрефакция, по Юнгу [[#^bib-27|[27]]] и средневековым алхимикам, есть *необходимое разложение*, из которого может родиться трансмутация. Онто-дезертирство, отказ от привилегии сущего, неминуемо начинается здесь, в чёрной кухне небытия, где больше нечего терять и всё возможно. --- Донна Харауэй в книге «Оставаясь со смутой» [[#^bib-28|[28]]] настаивает, что никто не выживает в одиночку внутри *хтулуцена* (этим словом она называет эпоху перепутанных линий и обрушившихся иерархий; происходит оно, кстати, не от лавкрафианского Ктулху, а от слова «хтонический» и от калифорнийского паука *Pimoa cthulhu*). Виды, твари, машины, мёртвые и нерождённые становятся друг другу *нужны*. Её рабочая формула: *making kin*, заводить сородичей вне готовых таксономий, *симпоэтически*, в *становлении-с* (*becoming-with*). Если перенести этот жест через онто-границу, получится, что сущим нужны не-сущие, как и не-сущим нужны сущие. Без мёртвых, без дремлющих, без никогда-не-бывших живое оказывается одиноким, как лампа в пустой комнате, которая бесцельно светит никому. Но и наоборот: без живых небытие немеет и не может даже хотя бы заявить о себе как о небытии. Поэтому нам кажется, что способ распределения онтологического достоинства имеет смысл переконфигурировать, заменив иерархию **анарх-акторной сетью**, где все голоса звучат *одновременно* без чина и ранга. Анарх-акторная сеть — утопия, где привилегия сущего попросту упраздняется. Леви Брайант [[#^bib-29|[29]]] формулирует так: вещи незаменимы именно потому, что случайны и могли бы *не быть*. Достоинство сущего восходит к его встрече с возможностью собственного отсутствия, а не к самой актуальности, поэтому работа со способностью вещей *не быть* — пожалуй, одна из главных задач любого, кто работает с формой (к этому мы ещё вернёмся, потому что наша война с онтоизмом ещё не закончена). --- ## Режимы изъятости Объект может быть изъят в нескольких разных режимах. Первый режим — [[Глоссарий#^gloss-izyatost-withdrawal|изъятость]] *материальной необратимости*. Действительный объект — палка, кварк, чернильное пятно — изъят через собственную физическую структуру: его прошлое запечатано в нём самом, недедуцируемо из текущего среза, но физически *в нём*. Второй режим — [[Глоссарий#^gloss-izyatost-withdrawal|изъятость]] *распределённая*. Устойчивое вымышленное существо — например, Шива или Крампус — хранит свою историю не в себе, а в сетке умов, мифов и иконографий, и каждый узел этой сетки тоже изъят, но со своей стороны. Тут важно не переиграть в сравнительную мифологию. Для Шивы можно говорить о Пашупати — «владыке животных» и одном из древних шиваитских имён; для Крампуса такой прямой генеалогии нет: он принадлежит альпийскому фольклорному комплексу спутников святого Николая, с возможными дохристианскими тенями, но без доказуемого индийского предка. Значит, общий [[Глоссарий#^gloss-substrat|субстрат]] здесь не историко-религиозный, а иконографический и операциональный: рогатая животная маска, зимняя/хтоническая функция, наказующая или пастырская власть над нечеловеческим. Он извлекается не из одного изображения, а из распределённой сети сходств, страхов и практик. Третий режим — [[Глоссарий#^gloss-izyatost-withdrawal|изъятость]] *эффекта*. Черноволосая дама-призрак из фильма «Звонок», голос в рекламе, мем в ленте — существуют как тонко настроенные пакеты символов, чьё ядро лежит не в них, а в умах, которые они активируют; их тьма заёмна, но от этого не менее реальна. --- Зачем это разнесение? Оно показывает, что плоская онтология не утверждает онтологического равенства всего со всем, а описывает общий формальный признак — недоступность ядра из периферии, — реализуемый в разных режимах. Поэтому, кстати, в нашей книге к одной нижней ступени онтоистской лестницы стянуты такие разные обитатели: материально-мёртвое, фольклорно-забытое, символически-эффективное. Все они изъяты, но каждый по-своему. Стоит, между тем, добавить, что харманианская изъятость [[#^bib-5|[5]]] есть, помимо прочего, тихий, но решительный отказ от онтоистского императива. Изъятый объект не выкладывается в полноте присутствия и не подтверждает свою реальность достаточным числом проявлений; он, пожалуй, даже немножко прячется. Объекты, которые мы любим больше всего — те, в которых есть что-то для нас непрозрачное, — самим способом своего существования намекают, что быть-в-полноте — не единственный приемлемый способ быть. Возможны и другие формы. --- ## Я и ты (или Ты) Поговорив том, что всякому сущему полезно заводить сородичей в небытии, коснёмся ещё раз харманианского *полипсихизма* — способности объектов входить в коммуникацию. Воля к коммуникации, например, так называемое сознание, всегда направлена на что-то (она *интенциональна*) и потому не имеет органа, чтобы ощутить как нечто сущее *чистое ничто* (*[[Глоссарий#^gloss-nihil-negativum-lat-otritsatelnoe-nichto|nihil negativum]]*). Ничто она воспринимает только в виде, оформленном в какое-то «присутствие отсутствия», в нехватку чего-либо ([[Глоссарий#^gloss-nihil-privativum-lat-chastnoe-nichto|nihil privativum]]). Как зрение привычно достраивает слепое пятно на глазном дне, так и ум всегда дорисовывает что-то там, где зияет отсутствие. Онтологическая дыра, проходя через интенциональный экран, обретает черты. Что, например, такое «я»? Что обладает «я», а что — нет? С точки зрения объектной онтологии «я» — изъятое ядро вещи, та сердцевина, что недоступна никакому внешнему взгляду и непрозрачна даже себе самой (Харман называет его RO, реальным объектом). Однако для современной нейронауки, процессуальных онтологий и для буддизма «я» — это турбулентный дхармический поток, гетерогенная толчея бессчётного количества акторов, гипо- и гипер-акторов. Томас Метцингер, например, называет это *эго-туннелем*, буддизм — *анатманом*. Так-то оно так, но ведь это и есть тот самый «[[Глоссарий#^gloss-dvoynoy-sryv-duomining|двойной срыв]]», от которого предостерегает Харман, *duomining = undermining + overmining*. [[Глоссарий#^gloss-realnyy-obekt|Реальный объект]] не сводится ни к своим частям, ни к своим отношениям. Непрозрачность — это онтологическое *достоинство* объекта, а вовсе не его дефект. «Я» — ни одна из дхарм, ни их сумма, но та самая недоступная из периферии сердцевина, способная уклоняться от отношений — но *способная и вступать в них* через замещающие медиаторы — то есть, отвернувшись от себя, повернуться к другому и сказать ему «ты» или «Ты». В богословии, как было сказано выше, то же место называется ипостасью. Если дерзновенно соединить ООО с православным богословием, то «я» — это экран, на котором безличное переводится в личное, а [[Глоссарий#^gloss-izyatost-withdrawal|изъятость]] оборачивается способностью отозваться. Некоторый угол зрения, под которым вещь вообще может оказаться кем-то для кого-то. Именно здесь мы вынуждены отойти от естественной харманианской модели, согласно которой объект предъявляет миру яркую, доступную поверхность чувственных качеств, а внутри прячет тёмное изъятое ядро. У нас (см. предыдущую главку «Орех наизнанку») всё иначе. Скорлупа объекта тёмна: он *даётся* миру как непрозрачный. Внутри зияет *пустота* вместо ещё более глубокой тьмы: **му** (無), чистая потенция феноменального, зародыш трансмутации. Ядро свободно пустовать — быть местом, где ещё ничего нет, но всё возможно. Вывернув наизнанку харманианскую четверицу, мы добились того, чтобы [[Глоссарий#^gloss-rastvorenie-solve|растворение]] самости в потоке не компрометировало ни харманианской изъятости объекта, ни определения «я» как ипостаси, способной, сказав другому «ты», произвести *материально-дискурсивный [[Глоссарий#^gloss-agentnyy-razrez-agential-cut|агентный разрез]]*. Этот последний термин принадлежит Карен Барад [[#^bib-30|[30]]]. О ней мы ещё разберёмся позже. --- ## Чёрная маска и дисциплинарный свет Вернёмся к борьбе против онтоизма. Если бытие — привилегия, то отказ от неё есть фигура богословски очень знакомая: это **кенозис**. Апостол Павел писал, что Христос «опустошил» (ἐκένωσεν) Себя, приняв образ раба (Флп. 2:7) [[#^bib-31|[31]]]; восточно-христианская традиция продлевает этот жест до самой нижней точки — Великой Субботы и сошествия во ад, где Бог встречается с теми, кому, по парменидовскому счёту, было отказано даже в праве *быть*. Апофатическое отступление в не-сущее и кенотическое нисхождение в тварь оказываются одним и тем же жестом, наблюдаемым с двух этажей: онтологического и антропологического. Бог, отступая в апофазу и небытие и — параллельно — в смерть и во ад, *первым* нарушает онтоистскую иерархию, спускаясь по той самой лестнице модусов, которую Парменид заложил, а Ансельм забетонировал. Богословие Великой Субботы у Бальтазара [[#^bib-32|[32]]] (*Mysterium Paschale*) — ровно про это: Бог проходит весь путь вниз по онтоистской лестнице до самого нижнего этажа. «Бог не существует — Бог настаивает» (формула слабой теологии Джона Капуто [[#^bib-33|[33]]]; к ней мы ещё вернёмся в главе [[30. Слабый дизайн|«Слабый дизайн»]]) — это и есть формула онто-дезертирства. Отказ от онтоистской привилегии оказывается теологически санкционированным. У него есть прецедент, и прецедент этот рангом повыше любых наших. Странным образом нисхождение Бога перекликается с уже не теоретической, а вполне бытовой привычкой одеваться в чёрное (свойственной, например, нам, кто пишет эти строки). Чёрная одежда есть знак отказа от онтоистской привилегии: тот, кто её носит, выводит себя из парада ярких сущих и солидаризируется с теми, кому в этом параде места не нашлось — с тенью, с фоном, с дремлющими и мёртвыми: Песни нелюбимых Песни выброшенных прочь Похороненных без имени Замурованных в ночь Песни перечеркнутых Песни сброшенных на лёд Песня больше не нужных Звучит здесь, не перестаёт [[#^bib-34|[34]]] Структурно это аналогично *киборгу* в понимании Харауэй [[#^bib-35|[35]]] — гибриду человеческого и нечеловеческого в одном организме, только тут мы имеем дело с гибридом сущего и не-сущего. Пригодиться нам может и понятие *нежити* или *undead*, живого мертвеца, зомби из поп-культурной демонологии. Наконец, вспомним, что ядро христианского монашеского этоса — «смерть для мира»: монах онтологически уже-мёртв (хотя онтически вполне жив). --- Но возникает парадокс: тот, кто проповедует онто-дезертирство, делает это с верхней ступени лестницы, оставаясь *в сущем* . Наверху не слышно нижних. Это древняя апофатическая проблема в новом обличье: как говорить о том, чего нет, и потому говорить не о чем? Ведь сам факт говорения неизбежно будет предательством содержания «речи в пользу онтологически бедных». История показывает, что право *говорить о* непривилегированном, о нечеловеческом, о мёртвом всегда присваивают себе как раз те, кто имеет привилегию стоять на верхней ступени лестницы. Западная мысль, включая нашу собственную критику онтоизма, отмечена нестираемой печатью колониализма; в том и числе пишущий эти строки видит себя антропным субъектом наблюдения, который затем гуманно *даёт голос* тому, кто этого голоса якобы был лишён. Это может оказаться очередной формой того же насилия. Истинное онто-дезертирство потребовало бы не просто критики этого положения, но отказа от права говорить за других. Возможно, ответ один: надо признать собственную ложность. Чёрная маска, чёрное платье, тьма в риторике — признание того, что говорящий сам по себе уже гибрид, который уже *становится-с* тем, о ком говорит, а не попытка спуститься к подножию лестницы. Это позиция будет точкой *сочувствия без понимания* — отказа от привилегии быть и быть-явленным, быть-понятным и быть-понимающим. «Антикосмический гностицизм», исповедуемый более или менее сознательно, например, частью *black metal* сцены, доводит эту позицию до логического (и в чём-то комического) предела: космос как упорядоченное царство сущих объявляется тюрьмой, а свобода ищется на стороне распада, тьмы и не-бытия. Визуальный манифест этого — чёрные маски участников Mgła и подражателей: портативные чёрные дыры, владея которыми, человек добровольно отказывается от собственной актуализированности. Это можно прочитать как карнавальную перверсию или эстетическую позу; нам интереснее прочтение этого как серьёзной попытки обжить ту нижнюю ступень лестницы, на которую онтоизм ступать брезговал. К этому жесту мы ещё вернёмся в главе «Маска наизнанку». --- И больше того. Онтоизм — это не только иерархия модусов, но и дисциплинарный механизм, агрессивный в отношении тьмы со стороны *света*. *Светлый* дискурс — институциональный, общественный и просвещенческий — квалифицирует непрозрачность как преступление. Он не просто отказывает нижним этажам лестницы в праве голоса, но и активно *криминализирует* их, превращая в фигуры, оправдывающие необходимость в репрессивном надзоре. Архетипический пример — Цинциннат Ц., главный герой набоковского «Приглашения на казнь» [[#^bib-36|[36]]]: его судят и казнят именно за *непрозрачность*. Подсудимый виновен в самом способе быть, а не в каких-либо действиях. Фуко [[#^bib-37|[37]]] показал, как дисциплинарное общество XVIII–XIX веков формализует фигуру преступника, извращенца, безумца; стоит добавить, что эта формализация хронологически совпадает с торжеством секуляризованной онтоистской аксиомы: бытие = ясность, прозрачность, поднадзорность (конечно, совпадение по времени само по себе ничего не доказывает; мы предъявляем его не как причинную связь, а как повод разглядеть структурное родство двух машин). Маньяк, серийный убийца, террорист в современной поп-культурной демонологии — крайние формы той же логики: тёмно-личное демонизируется, чтобы оправдать всепроникающий свет. Уточним ещё раз, чтобы не быть превратно понятыми: речь о другом — сам *образ* маньяка как онто-фигуры (а не конкретного человека) производится светлым дискурсом ради собственной легитимации. Здесь онтоизм смыкается с тем, что Фуко называл *биовластью*, — и обнаруживает у себя политическое тело. Это уже не Парменид, благочестиво отказывающий небытию в логических правах, а машина, систематически производящая «тёмно-личное» как фигуру угрозы, чтобы оправдать собственное право светить во все углы. Антикосмический жест, описанный выше, — чёрная маска Mgła — отвечает не только Пармениду, но и этой машине: *я отказываюсь быть просвечиваемым*. Чёрная маска — персональная зона непрозрачности, отвоёванная у всевыжигающего света. --- Сделаем ещё одно неприятное признание. Используя слова *Unheimliche*, *подавленное*, *тень* и весь сопутствующий инструментарий, мы говорим на языке самой дисциплинарной машины. Психоанализ — фрейдовский, в значительной мере и юнгианский — устроен как программа просвечивания тёмного-личного: подавленное должно быть осознано, тень — интегрирована в Самость, бессознательное — переведено на язык речи и встроено в социализованный субъект. *Wo Es war, soll Ich werden*. С точки зрения, которую мы только что обозначили, это родная сестра инквизиции: то же требование признания, то же принуждение к проговариванию, та же конечная цель — сделать частное прозрачным для нормы. Психоанализ оказывается утончённой версией исповедальни, кушетка — мягкой версией пыточного станка. Конечно, на кушетку приходят добровольно и за избавлением от собственной боли, а не под конвоем; но общей у этих машин оказывается не цель и не мера насилия, а грамматика — требование проговаривания как условия нормализации. Что мы с этим делаем? От словаря мы отказываться не станем — за его пределами лежит только молчание, а мы пишем книгу и стараемся не ныть. Но мы можем последовательно переписать его в нигредо-ключе. Тень в нашей версии не интегрируется в юнгианскую Самость — Самости как готового светлого целого у нас просто нет; есть ансамбль изъятых объектов с пустыми ядрами, и тень остаётся одним из таких ядер, не подлежащих освещению. Подавленное у нас не возвращается в речь, чтобы быть проработанным, — оно возвращается как отказ инструмента служить, как сбой композиции, чтобы свидетельствовать о нижних этажах онтоистской лестницы. *Unheimliche* — онтологический режим, в котором живут вытесненные модусы, а не симптом, который надо снять; его задача — длиться. Иначе говоря: фрейдо-юнгианский лексикон работает у нас как картография тьмы. Это не нейтральная позиция, и она не освобождает нас от подозрения, что мы пользуемся заведомо чужими инструментами. Освобождает только то, что ни чужого, ни своего в этой ситуации, кажется, не существует вовсе. Здесь наша полемика намеренно пережимает Юнга — и пережим надо обозначить. Его Самость не является готовым светлым целым, куда аналитик складывает выстиранную тень. Она включает сознательное вместе с бессознательным и потому не может стать для эго полностью прозрачной: центр психики расположен внутри той области, которую сознание охватить не способно. Даже мандала у Юнга не чертёж окончательно собранного субъекта, а временный символ целостности, превышающей собственное изображение. Значит, расходимся мы с ним не в вопросе, останется ли тьма, — останется, — а в её судьбе. Юнгианская работа ищет отношение с тенью внутри горизонта Самости; нигредо отказывается заранее считать этот горизонт последней рамой и оставляет за тенью право не становиться частью чьей-либо биографии. Кушетка всё ещё может работать как исповедальня, однако это критика терапевтической машины, а не доказательство, будто сама юнгианская модель обещает психике режим «показать все слои» [[#^bib-27|[27]]]. --- Орех довёл модель отдельного объекта до предела индивидуальной изъятости. Дальше ему придётся утратить одиночество: в следующей главе оболочка станет общей стенкой, объект — пузырём, а космос вспенится. ## Библиография 1. **Иоанн Дамаскин**, прп. Точное изложение православной веры / пер. А. Бронзова. — Москва: Сибирская благозвонница, 2011. ^bib-1 2. **Дионисий Ареопагит**, свщмч. О Божественных именах; О мистическом богословии / пер. А. М. Дзюбенко. — Санкт-Петербург: ОЛМА, 2004. ^bib-2 3. **Хайдеггер** М. Бытие и время / пер. с нем. В. В. Бибихина. — Москва: Ad Marginem, 1997. ^bib-3 4. **Аристотель**. Метафизика / пер. с древнегреч. С. А. Жебелёва. — Москва: Мысль, 1978. ^bib-4 5. **Харман** Г. Четвероякий объект: Метафизика вещей после Хайдеггера / пер. с англ. А. Морозова и О. Мышкина. — Пермь: Гиле Пресс, 2015. См. также: **Harman** G. Object-Oriented Ontology: A New Theory of Everything. — London: Pelican, 2018. *(Дремлющие объекты и полипсихизм.)* ^bib-5 6. **Уайтхед** А. Н. Процесс и реальность / пер. с англ. Д. Сухотин. — Санкт-Петербург: Владимир Даль, 2021. ^bib-6 7. **Палама** Г. Триады в защиту священно-безмолвствующих / пер., послесл. и комм. В. Вениаминова. — М.: Канон, 1995. ^bib-7 8. **Капуто** Дж. The Weakness of God: A Theology of the Event. — Bloomington: Indiana University Press, 2006. ^bib-8 9. **Альтицер** Т. Смерть Бога. Евангелие христианского атеизма / пер. с англ. Ю. Селиванова. — М.: Канон+, 2010. ^bib-9 10. **Мейясу** К. После конечности: эссе о необходимости контингентности / пер. с фр. Л. Медведевой. — Екатеринбург; Москва: Кабинетный учёный, 2015. ^bib-10 11. **Лакан** Ж. Семинары. Книга 11: Четыре основные понятия психоанализа / пер. с фр. А. Черноглазова. — Москва: Гнозис/Логос, 2004. ^bib-11 12. **Делёз** Ж. Складка: Лейбниц и барокко / пер. с фр. Б. М. Скуратова. — Москва: Логос, 1997. ^bib-12 13. **Брайант** Л. Р. Демократия объектов / пер. с англ. О. Мышкина. — Пермь: Гиле Пресс, 2019. ^bib-13 14. **Богост** И. Чужая феноменология, или Каково быть вещью? / пер. с англ. Г. Г. Коломийца. — Пермь: Гиле Пресс, 2019. ^bib-14 15. **Тиллих** П. Систематическая теология. Т. 1 / пер. с англ. — Москва: ББИ, 2005. ^bib-15 16. **Григорий Нисский**, свят. О том, что не три Бога // Творения. Т. 1. — Москва: Мартис, 1995. ^bib-16 17. **Кошут** Дж. Искусство после философии // Studio International. — 1969. — Vol. 178, № 915. ^bib-17 18. **Декарт** Р. Размышления о первой философии / пер. с лат. С. Я. Шейнман-Топштейн // Сочинения в 2 т. Т. 2. — Москва: Мысль, 1994. ^bib-18 19. **The Matrix Reloaded** / written and directed by The Wachowskis. — Warner Bros., 2003. [Кинофильм] ^bib-19 20. **Кант** И. Критика чистого разума / пер. с нем. Н. Лосского. — Москва: Мысль, 1994. ^bib-20 21. **Singer** P. Animal Liberation. — New York: HarperCollins, 1975. ^bib-21 22. **Лебедев** А. В. (сост., пер.) Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1: От эпических теокосмогоний до возникновения атомистики. — Москва: Наука, 1989. ^bib-22 23. **Ансельм** Кентерберийский. Сочинения. — М.: Канон, 1995. ^bib-23 24. **Хаски** (Кузнецов Д. С.). Ода ничему // Хошхоног. — 2020. — URL: https://genius.com/Husky-ode-to-nothing-lyrics (дата обращения: 27.06.2026). ^bib-24 25. **Нисида** Китаро. Логика места и религиозный миросмотр // Японская философия: классика и современность. — Москва: Восточная литература, 1998. ^bib-25 26. **Хайдеггер** М. Вопрос о технике // Время и бытие: статьи и выступления / пер. с нем. В. В. Бибихина. — Москва: Республика, 1993. ^bib-26 27. **Юнг** К. Г. Психология и алхимия / пер. с англ. С. Удовика. — Москва: АСТ, 2008. ^bib-27 28. **Haraway** D. Staying with the Trouble: Making Kin in the Chthulucene. — Durham: Duke University Press, 2016. ^bib-28 29. **Bryant** L. R. Onto-Cartography: An Ontology of Machines and Media. — Edinburgh: Edinburgh University Press, 2014. ^bib-29 30. **Barad** K. Meeting the Universe Halfway: Quantum Physics and the Entanglement of Matter and Meaning. — Durham: Duke University Press, 2007. ^bib-30 31. **Библия**: Синодальный перевод. — Москва: Российское библейское общество, 2008. ^bib-31 32. **Balthasar** H. U. von. Mysterium Paschale / tr. A. Nichols. — Edinburgh: T&T Clark, 1990. ^bib-32 33. **Капуто** Дж. The Insistence of God: A Theology of Perhaps. — Bloomington: Indiana University Press, 2013. ^bib-33 34. **Гребенщиков** Б. Песни нелюбимых // Аквариум. Время Н. — Россия, 2018. ^bib-34 35. **Haraway** D. A Cyborg Manifesto // Simians, Cyborgs, and Women: The Reinvention of Nature. — New York: Routledge, 1991. ^bib-35 36. **Набоков** В. Приглашение на казнь. — Берлин: Дом книги, 1938. ^bib-36 37. **Фуко** М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы / пер. с фр. В. Наумова. — Москва: Ad Marginem, 1999. ^bib-37 <div aria-hidden="true" style="height: 0; margin-top: 96px; margin-bottom: 16px; border-top: 1px solid var(--background-modifier-border);"></div> > [!tip] Навигация > [[01-projects/nigredo/manuscript/1. Введение|1. Введение]] … [[01-projects/nigredo/manuscript/3. Чёрная пена|3. Чёрная пена]]