28. Интерфейс: тёмная тема - Нигредо: чёрная пена и нежность

> [!tip] Навигация > [[27. Уроборос Клейна|← 27. Уроборос Клейна]] | [[29. Метаюзинг и хаотехника|29. Метаюзинг и хаотехника →]] # 28. Интерфейс: тёмная тема > [!abstract] Лид > Что прячется внутри iPod, если его расколоть? Кусок ярко-голубого поролона. О пунктумах в интерфейсе и о пользе сбоев. > *Преподаватель (*скучным голосом*): Интерфейс должен быть понятным, а способ его использования — очевидным; мы не должны заставлять человека задумываться о том, что делать дальше. Студент (*с вызовом*): Что плохого в том, чтобы люди иногда задумывались о том, что делать дальше?* ## Четвероякий iPod Карманный гаджет — хорошая иллюстрация идеи *четвероякости* объекта, о которой говорит Харман [1]. Когда он выключен, это просто глянцевый чёрный монолит. Включённый — он мгновенно обрастает чувственными качествами. Но мы практически ничего не знаем о том, какова внутренняя реальность гаджета: его схема, исполняемый код, потоки информации — всё это скрыто под гладкой оболочкой. Однажды мы принесли свой старый iPod Classic в сервисный центр для починки, и устройство вскрыли при нас. То, что мы увидели, стало для нас опытом поистине травмирующим. Вскрытый iPod явил конфликт между чувственным объектом и скрытой внутренней материальностью, о которой мы предпочитаем не думать. Мы как будто стали нечаянными свидетелями какой-то постыдной наготы, и особенно нас поразил кусок ярко-голубого поролона, которым был защищён жёсткий диск. Ужасный опыт. Разобранный iPod — это настоящий онтологический шок, этот хайдеггеровский момент, когда инструмент («подручное») становится «наличным» [2]: вы перестаёте слушать музыку и видите плеер как бессмысленную груду металла, пластика, стекла и поролона. Если, по Харману, эстетическое переживание способно дать нам намёк на реальность объектов, всегда изъятую из прямого доступа, то, возможно, нам стоит переосмыслить распространённое представление об интерфейсе как о чём-то, что должно быть незаметным. Не теряем ли мы что-то важное, заметая материальность и процессуальность цифровых взаимодействий под ковёр так называемого flat UI? Может быть, именно эстетическое измерение интерфейса — ритмы, текстуры, сопротивления — способно приоткрыть нам доступ к его глубинной реальности (и к Реальному в целом)? Но с iPod мы хотя бы знаем: внутри есть жёсткий диск, схема, исполняемый код. Изъятость материальной реальности гаджета настоящая, и топологически она устроена обычно: тёмное реальное прячется внутри, гладкая поверхность снаружи. Карманный гаджет верен хармановской четверице. С большой языковой моделью эта четверица перестаёт работать. Внутри LLM нет того жёсткого диска, той схемы, того кода в обычном смысле; есть только веса — миллиарды чисел, обрамляющих возможную речь, но не сидящих в виде ядра внутри каждого конкретного акта генерации. Веса присутствуют как граница того, что вообще может быть сгенерировано; внутри пузыря модели не происходит ничего, пока пользователь не нажал «отправить», и снова ничего не происходит после того, как ответ закончился. Перевёрнутая четверица — поместить тёмное реальное в стенку, а не в ядро — нам уже знакома: в главе [[23. Композиция прямого действия|«Композиция прямого действия»]] эта инверсия развёрнута как [[Глоссарий#^gloss-chernyy-puzyr|чёрный пузырь]], у которого светлое чувственное замкнуто внутри, а реальное образует стенку изъятости. LLM оказывается особенно чистым случаем такого пузыря: плёнка непрозрачна для обеих сторон одновременно, и внутри неё нет ни жильца, ни ядра. Эстетика интерфейса LLM в этом смысле особенно интересна: разобрать его так, как мы разобрали iPod, нечем — внутри даже ярко-голубого поролона не предусмотрено, и хайдеггеровский переход «подручного» в «наличное» работает здесь перевёрнуто. Интерфейс ассистента ломается в сторону пустоты, у iPod ломался в сторону пружин и микросхем. Тёмная тема здесь обнаруживает второе основание: онтологическую характеристику объекта, у которого внутри попросту темно, поверх привычного эстетического предпочтения. Оговоримся, чтобы не выдать модель за вскрытие. Утверждая, что «внутри пузыря модели ничего не происходит», мы описываем не машинную начинку трансформера, а феноменологию интерфейса — топологическую модель того, как ассистент даётся пользователю. Веса, разумеется, не исчезают между запросами; речь о том, что для встречи с моделью не предусмотрено ни ядра, ни жильца, которого можно было бы вскрыть, как мы вскрыли iPod. «Чёрный пузырь» — философский ход, а не технический диагноз: он говорит о режиме данности объекта, а не о том, что физически творится на серверной ферме. Проверять его надо философски — связностью описания, а не отсылкой к схемотехнике. Иван Напреенко предлагает доназвать этот пузырь латуровски. У Латура есть демон по имени Дабл-клик [3] — фантазия переноса смысла без перевода, мечта о том, что информация проходит цепочку посредников, ничего не теряя и не приобретая. Большие языковые модели дарят этому демону интерфейс и позу: «спросил — получи». Прежний Дабл-клик оставался теоретической химерой; нейросетевой зашивает посредников — датасеты, фильтры, серверные фермы, корпоративные нормы, статистические сдвиги — в гладкую белую плоскость ответа. Модель не отменяет опосредования — она доводит его до предела; но чем длиннее цепочка переводов, тем убедительнее фантазия прямого доступа. Наш чёрный пузырь выучился притворяться окном: непрозрачность стала такой ровной, что читается как отсутствие посредника. У этой гладкости два следствия. Участие человека смещается из производства смысла в отбор и контроль: пользователь уже не лепит фразу руками — он настраивает условия её появления и отбирает из того, что выпало. А истина начинает зависеть от поверхности интерфейса: ответ приходит в грамматике уверенного знания, тогда как путь его становления затемнён, и жест пользователя успокоен раньше, чем возникает вопрос о происхождении. Латур боялся, что Дабл-клик делает различие истины и лжи произвольным; LLM добавляют к этому страху бытовую интонацию: мечта о проводнике без перевода делается уютной и повседневной. Прозрачный интерфейс — светская версия старой оккультной мечты. Где-то под поверхностью лежит скрытое знание; нужен лишь верный жест, пароль, API-ключ — и тайное станет доступным, система покажет себя честной схемой. Такер предлагает вариант неприятнее: скрытое умеет являть себя, сохраняя сокрытость. Мир показывает не свой механизм. Он показывает сам факт того, что механизм остаётся за пределом доступа. Даже самый дружелюбный экран предъявляет лишь срез недоступной инфраструктуры, маленькую икону дата-центра, который молчит где-то в чёрной литургии вентиляторов. Тёмная тема тогда перестаёт быть ночной косметикой. Её честная версия признаётся: интерфейс не обещает прозрачности — он устраивает встречу с непрозрачностью системы. Хороший тёмный интерфейс не сулит полного знания; он оставляет видимыми швы протокола и не маскирует задержку под «почти готово». ## Интерфейс как поле интенсивностей Дизайн интерфейсов — редкий жанр пластического искусства, где артефакт должен исчезать в момент взаимодействия с ним. Конечно, тут угадывается старый модернистский идеал чистой функции, подчинённой логике потребления. --- Но в «нулевых интерфейсах» обнуляются и процессуальность, и телесность, и аффект. Если мы хотим их вернуть и сохранить, нужны новые концептуальные инструменты: событие, конфликт, диссонанс, микро-вариация, полиритмия. Эти категории переносят нас в зону, где важна не функциональность, а то, что в музыкальной теории называют «свинг» и «грув». Цифровые интерфейсы — сложные полиритмические среды, в которых сплетаются технические, телесные и социальные ритмы. Ритмы процессора и обновления экрана, ритмы жестов и скроллинга, ритмы сетевых и вообще любых межакторных взаимодействий — все они взаимодействуют синхронно или асинхронно. Обычно проектировщик пользовательского опыта стремится к его ритмической консистентности, но каждая сбивка не разрушает, а, напротив, высвечивает ритмическое измерение цифрового опыта, проблематизируя само разделение «технического» и «человеческого». Аналогия между функционированием ассамбляжа «система+пользователь+интерфейс» и джазовой импровизацией довольно очевидна: особая потоковая поступательность в джазе рождается из тонких отклонений от метрономической точности, а значит, и в интерфейсе живость взаимодействия может возникать из едва заметных расфазировок или особых форм контролируемой спонтанности. Джазмены внимательно слушают друг друга во время совместного музицирования джем-сессии и, вероятно, должны наблюдать за реакцией публики; интерфейс же может адаптивно менять свои темпоральные характеристики в ответ на то или иное поведение пользователя. Принципы микро-вариативности используются в интерфейсах довольно часто: моментальные искажения, дробления, пиксельные сдвиги в изображении, небольшие вариации в реакции на действия пользователя и так далее. Всё это создаёт ощущение живой — упрямой, контингентной, «себе на уме» — системы. Наша задача тут — обращать на это внимание и брать в нашу концептуальную рамку. Множественность временных потоков не разрушит целостность опыта, а обогатит его; причём визуальное, звуковое и тактильное измерения могут образовывать сложные мультисенсорные контрапункты. --- Мы немного касались ритмоанализа в главе «Рождение танцующей звезды». Мыслить цифровой интерфейс ритмоаналитически — значит быть внимательным к множественности темпоральностей взаимодействия. От микроуровня отдельных кликов и нажатий до макроуровня коллективной динамики, от «чувственных» пользовательских действий до машинного «реального» — везде мы имеем дело со сложной полиритмией, живой игрой синхронизаций и рассинхронизаций. Так проявляется «четвероякость» интерфейса, и с этим ритмическим многообразием можно продуктивно работать, находя новые способы его оркестровки и модуляции. ## Дизайн в интра-активных средах Согласно Чарльзу Дженксу [4], одним из признаков постмодернистской (то есть исправляющей ошибки модернизма) архитектуры должна быть независимость семантики сооружения от прагматики — проще говоря, неподчинённость формы функции. С другой стороны, как мы рассказывали в главе «Композиция прямого действия», например, Карен Барад вообще не признаёт границ между материальным и дискурсивным [5]. Если мы хотим понять, как техническое и эстетическое взаимно порождают друг друга, логичнее всего, вместо «интерактивности», говорить — вслед за Барад — об *интра-активности*. Напомним: если интерактивность предполагает взаимодействие между предсуществующими актантами (человеком и машиной), то интра-активность описывает процесс, в котором сами акторы возникают вследствии своих отношений и конституируются ими. UI (интерфейс в его «осязаемых» визуальных и интерактивных аспектах) не существует в отрыве от пользовательского опыта — ведь то, как мы оформляем элементы, зависит от того, какую сценарную нагрузку на них планируем возложить. UX (предполагаемый опыт пользователя) не может быть оформлен без репрезентации в тех или иных UI-паттернах, которые и воплощают этот опыт в конкретном «материале» интерфейса. UI и UX *со-возникают* — не раньше, не позже, а *строго во время контакта*, обретая идентичность только в процессе взаимной настройки и не являясь целостными «вещами» по отдельности. Из этого следует простая этика: интерфейс — *не окно, а аппарат*. Он не показывает факты, а производит феномены. Поэтому хорошая практика делает видимыми условия агентного разреза (как мы режем мир) и предоставляет альтернативный ракурс, фиксируя следы не только в «ленте», но в телах, институтах и коде. Паразитические траектории (см. типологию объектов в главе [[8. Сети без паука|«Сети без паука»]]) надо вытаскивать на свет и гасить архитектурно: трением, ограничениями, контекстными предупреждениями, явными отказами в доступе — не разрушая *экотонов*, где происходит специация профилей. Стерильные платформы развиваются гладко и воспроизводимо, но вот происходит небольшой сдвиг в алгоритме — и мы наблюдаем коллапс совместимостей профилей и затем массовое вымирание видов. Холистические же экосетевые инфраструктуры мутируют: множественные интерфейсы, открытые протоколы, ритуалы совместимости — там RO выдерживают смену SO/SQ, а RQ проходят стресс-тесты без разрушительных последствий для системы. ## Я что-то нажал — и стало странно --- Такая оптика должна помочь нам увидеть в интерфейсах не жёсткие структуры, а *поля со-становления*. Ключевую роль здесь будут играть микро-вариации, случайные флуктуации и, наконец, сбои — то, что называется *глитчем*. Технический сбой (материальное) становится эстетическим приёмом (дискурсивное); при этом эстетика сбоя прямо следует из его технической природы. Она обладает собственным потенциалом, работая как механизм остранения и порождая новый опыт рефлексии. Как отмечает исследовательница Эльвира Жагун-Линник, глитч выявляет «метафизические разрывы» [6]. Подобно архитектурному деконструктивизму (который, как мы отмечали в главе «Хаотекура», иронически имитирует разрушение и руинирование постройки, остающейся при этом вполне функциональной), глитч-эксперименты проблематизируют «прозрачность» цифровых интерфейсов, вскрывая условность конвенций в человеко-машинной коммуникации. Интерфейсы, включающие элементы непредсказуемости и отказывающиеся от тотальной прозрачности, — что парадоксально — более честны с пользователем. Да, ритмы в цифровых средах порою сбиваются. Но глитч — это диссонанс экстремальный, когда темпоральный строй системы разрушается катастрофически: он врывается как аномальная синкопа, заставляя нас услышать «шумы», которые обычно скрыты под UI-вуалью. Внезапно (именно в момент сбоя) обнаруживается, что мы имеем дело со сложнейшей интерференцией множества несовпадающих ритмов. Глитч выявляет четвероякую структуру объекта. Если в нормальном состоянии интерфейс дан нам только в своих чувственных качествах (в визуальном дизайне и паттернах взаимодействия), то в момент сбоя мы сталкиваемся с тем, что обычно скрыто: Харман прямо называет такие эксцессы «пробоями изоляции». Подобно тому как распотрошённый iPod травматически обнажает свои внутренности, глитч на мгновение приподнимает завесу над реальным объектом. Но это не просто поломка, а барадианский *агентный разрез* — со-возникновение новых сущностей через дестабилизацию старых связей. Когда в Zombie.exe (2021) [7] экран зависает, а зомби продолжают двигаться, — это напоминание: машины живут своей жизнью и по своим законам. В оригинальной Super Mario Bros (1985) [8] можно было в результате ошибки попасть в «Мир −1» (*Minus World*) — бесконечный подводный уровень, из которого невозможно выбраться (это породило множество городских легенд). --- Иногда ключевой особенностью геймплея целенаправленно делают искажённый игровой мир (например, как в игре *Memory of a Broken Dimension* [9], которую начали разрабатывать в 2011 году, и которая в 2015 году стала финалистом фестиваля независимых игр в категории «Визуальное совершенство»). Глитч действует как делёзианская *складка* [10] или как бартовский *пунктум* [11] — это не просто нарушение порядка репрезентации, но прокол интерфейсного студиума. Мы видим, как в этой точке выступают чёрные капли Реального. ==Кибермагический материал добавляет к этому ещё один нерв: цифровое пространство с самого начала устроено как ритуальная метафора, ставшая интерфейсом. Мы «входим» в чат-комнату, оказываемся «внутри», слышим только тех, кто находится по эту сторону символической стены, хотя тело остаётся у стола, в кресле, среди пыли и зарядных кабелей. Чат, VR-храм, AR-метка, геолокационная печать — всё это работает аппаратами разметки порога: они производят границу, после которой обычный экран начинает вести себя как круг, алтарь или ловушка для внимания.== ## Интерфейс как лиминальность Глитч, как мы увидели, высвечивает скрытую сложносоставность цифровых сред, нарушая ритм взаимодействия и обнажая фоновые технологические процессы. Но неочевидный образ пространства можно усмотреть и в интерфейсе исправном. Любое привычное публичное пространство, обезлюдев, предстаёт в ином, инаковом, необычном и потому пугающем (*unheimliche*, как выразился бы Фрейд [12]) качестве. Это пространство дисфункционально: в пустом супермаркете ничего нельзя купить (только украсть), пустое метро никуда не везёт, в пустом мире некого любить. Это пространство транзитного перехода — *лиминальное*. Протагонист фильма «28 дней спустя» [13] бредёт по опустевшему Лондону лишь для того, чтобы перейти от экспозиции к основному действию, когда на него со всех сторон полезут зомби. Согласно «Энциклопедическому словарю по психологии и педагогике» [14], ««лиминальность (от лат. limen — „порог“) — промежуточная, в определённом смысле переходная социальная ситуация развития личности в системе общественных отношений, характеризующаяся потерей прежнего социального положения и сопряжённой с ним статусно-ролевой позиции в условиях невступления в новую социальную роль»». Например, инициационные, свадебные или похоронные ритуалы — лиминальны, поскольку в них человек, хотя и теряет свой прежний статус, ещё не успевает обрести новый. В архитектуре есть понятие «промежуточного пространства»: это вестибюли, коридоры, лестницы — места, не предназначенные для долгого пребывания, они служат для транзита. Лиминальные пространства — это то, чего мы обычно не замечаем, переходя из состояния в состояние. Это — *не-место*. По Марку Оже [15], оно является пространством перехода, а не бытия. ==Исправный интерфейс удерживает пользователя в маленькой утробе действия. Пока сценарий не завершён, заказ ещё не оформлен, поезд ещё не вызван, текст ещё не отправлен; экран держит нас в операциональной безмирности, где событие уже готовится к выходу наружу, но ещё не стало фактом. Поэтому сбой так неприятен: он обрывает перинатальный переход и оставляет пользователя в цифровом преддверии без родовспоможения. Мы нажали кнопку — и никто не родился; только курсор моргает, как слабый медицинский прибор возле чёрного инкубатора.== ==Поэтому интерфейс можно мыслить как магический круг, утративший мел, соль и торжественную бороду церемониймейстера. Его граница проведена пикселями, правами доступа, состояниями сессии, курсором, фокусом ввода; внутри неё события получают иной статус. Кнопка перестаёт быть прямоугольником, поле ввода — пустотой, аватар — картинкой профиля: они входят в маленькую операциональную литургию, где пользователь, код и сеть на время соглашаются, что это место действительно существует.== Шишков предлагает читать причинность интерфейса [16] как эстетическую и потому магическую. Магия в широком смысле — это технология воздействия на то, к чему нет прямого доступа; в объектно-ориентированной оптике она перестаёт быть суеверием и становится точным именем для причинности через чувственный объект. Реальные объекты изъяты и друг друга напрямую не касаются; между ними стоит образ, собранный воспринимающей стороной из данных и привычки восприятия, — и действует на человека именно этот образ. Нейросеть договаривает эту мысль до конца: на входе запрос, на выходе ответ, между ними непрозрачный чёрный ящик, и он производит магическое чувство управляемой непонятности, ничего сверхъестественного не обещая. Интерфейс делается магическим в тот момент, когда поднимает энергетический барьер выхода из игры. Эстетический опыт держится на напряжении между скрытым реальным объектом и его чувственными качествами, и чем плотнее это напряжение, тем труднее выбраться наружу. Пока пользователь удерживает двойную оптику — «я внутри» и одновременно «я вижу рамку», — перед нами ещё мистерия, рабочее заигрывание с формой. Срыв в магию начинается там, где двойное зрение схлопывается: чувственный объект интерфейса принимается за сам порядок вещей, и человек соскальзывает из работы с прибором в служение маленькой операциональной литургии, где экран причиняет мир через образ мира. Карнакки у Ходжсона делает почти дизайнерскую вещь: кладёт на старую пентаграмму электрическую схему. Граница теперь не только начертана — она включена в сеть, светится, держит протокол. Магический круг становится интерфейсом до интерфейса. Но у Такера важнее инверсия функции: круг, задуманный как защита, оборачивается порталом. Барьер начинает пропускать ровно то, от чего должен был оберегать. Login-форма, модальное окно, поле ввода, терминал, курсор в пустой строке — все они выглядят охранными окружностями. Затем пользователь жмёт Enter, и круг раскрывается. Интерфейс держится не на безопасности границы — сила его в том, что граница стала операциональной: он чертит место, где невозможное получает временное право на появление. Хороший интерфейс в этом смысле немного пентакль. Плохой — тоже, только начерченный дрожащей рукой стажёра-некроманта. ==Интерфейс умеет быть интерпассивным. Кнопка «сохранить на потом» даёт микроскопическое облегчение, подозрительно похожее на чтение; автосаммари позволяет почувствовать, что текст уже прошёл через нас, хотя прошёл он через чужой вычислительный желудок; лайк совершает ритуал участия, в котором тело не успело ни приблизиться, ни рискнуть; рекомендательная очередь смотрит, слушает, сортирует и помнит вместо нас. Пользователь остаётся в системе как тот, кому всё это принадлежит, но его присутствие распределено по маленьким объектам-заместителям. Интерфейс даёт нам инструменты действия и тут же создаёт склад внешних органов пассивности: там лежат наши непрочитанные статьи, непросмотренные фильмы, недослушанные альбомы, почти совершённые молитвы и почти высказанные согласия. Всё аккуратно промаркировано, синхронизировано и ждёт, когда мы наконец не вернёмся.== ==LLM-интерфейс радикализует интерпассивность, потому что делегирует наслаждение, потребление и саму видимость мыслительного события. Модель читает текст, и я чувствую себя человеком, который «в курсе»; модель пишет ответ, и я становлюсь тем, кто «отреагировал»; модель составляет план, и проект получает фантом начатости; модель объясняет философа, и между мной и философом возникает мягкая прослойка почти-понимания. Нельзя сказать, что здесь вообще ничего не происходит: происходит, и ещё как. Но субъект всё чаще входит в это событие через доверенность. Он становится владельцем сгенерированной когнитивной позы, уже не вполне автором мысли и не вполне её адресатом. Искусственный интеллект оказывается машиной письма и машиной интерпассивного мышления: устройством, которое позволяет нам пережить мысль как уже случившуюся где-то рядом.== ==У LLM-интерфейса эта операциональная литургия становится особенно нечистой. Поле ввода работает как маленький алтарь без свечей: туда кладут рабочие документы, недописанные письма, страхи, обиды, фантазии, чужие тексты, голоса мёртвых, просьбы о совете, просьбы о прощении, просьбы сделать вид, что всё ещё можно исправить. В ответ приходит гладкая речь, похожая на участие. Но взаимности здесь нет: пользователь раскрывается, система не становится уязвимой; человек оставляет след, машина оставляет только ответ и новую возможность захвата. Это исповедь без риска со стороны исповедника, причастие без общей чаши, где хлебом оказывается внимание, а вином — данные. Интерфейс не просто соединяет человека с моделью; он распределяет, что может быть принесено, что будет принято, что останется в журнале событий и что вернётся к пользователю в виде мягкого голоса.== ==Здесь полезно развести анархическую безголовость и машинную ацефалию. Анарх-автор отказывается от трона, чтобы дать форме шанс дышать без монарха; стек ИИ оказывается «без головы» по другой причине — в нём ответственность распределена между данными, моделью, слоем безопасности, интерфейсом, API, лицензией, заказчиком, пользователем и очередным обновлением политики. Каждый слой слегка властен и слегка невиновен. Это не батаевский *acéphale* [17], который потерял голову как событие суверенного разрыва; это административный симулякр безголовости, где голова отсутствует заранее, зато её отсутствие прекрасно обслуживает алиби. Решение есть, вред есть, авторства в единственном числе нет. Поэтому распределённая агентность сама по себе ещё не анархия. Иногда это просто власть, научившаяся не иметь лица.== --- Ямпольский пишет [18]: ««„Не-место“ отличается от места тем, что оно пронизано потоком серий, различных взаимодействий, одновременными множественными перемещениями населения, товаров и так далее. Место определяет достаточно ясно то, что в нем происходит, потому что оно ограничено и имеет границы. Оно связано с определённой стабильностью. Можно сказать, что в месте производится единство и возникает хайдеггеровский Dasein или моссовский тотальный человек. „Не-место“ перенасыщено потоками. Здесь ничто не укоренено и ничто не детерминирован»о». Интерфейс — это классический пример не-места, пространства беспочвенности, в котором наши отношения с системой ещё не установились: я уже не просто посетитель сайта, но ещё не зарегистрировался; или я уже не просто праздный зевака, но ещё не покупатель. Представим себе героя зомби-муви, который пробирается в кабину пустого поезда метро и начинает разбираться в интерфейсе управления составом. Его цель — заставить поезд тронуться, чтобы выехать из этого странного шеола и погрузиться уже наконец в гущу событий, где ходячие мертвецы, добрые и злые выжившие, звери и вирусы сойдутся в масштабном столкновении; но пока он — как бы нигде. Любое транзитное пространство предполагает опасность, ведь, по сути, лиминальный переход соединяет не места, а состояния. Каждый раз, если после такого перехода мы не приходим в новое состояние, происходит авария — и это не просто отсутствие данных, а зияющая бездна, в которую невозможно не вглядываться. Это случается постоянно, даже в такой момент, когда мы совершили какое-то элементарное действие в интерфейсе, но не получили немедленной обратной связи. Переход, который никуда не ведёт, теряет «средственность», но парадоксальным образом именно так и становится значительным, ведь прежде, когда всё работало, мы не обращали на него внимания. Здесь, конечно же, опять возникает сломанный молоток Хайдеггера, о котором мы уже не раз говорили и который перестал быть прозрачным продолжением нашей воли и потому стал избыточно, непреодолимо присутствующим. Застрявший лифт всерьёз вмешивается в жизнь своего пассажира — это инструмент, который отказался быть невидимым. Он кричит: «Я — сталь, тросы, страх!» — сама вещь напрямую обратилась к человеку, изолировав его от иных взаимодействий: только лифт, пустота внутри него и бедолага в её середине, и вызов диспетчера не работает. --- ## Дрейф, угон и прочие радости Нет греха в том, чтобы сделать интерфейс полиритмичным и «глючным» — если это откроет пользователю новый опыт. Ситуационисты называли дрейфом (dérive) [19] практику городского исследования, когда маршрут определяется не целью, а игрой психогеографических турбулентностей. Такое странствие отличается от прагматического перемещения тем же, чем клеевская «линия, вышедшая на прогулку» [20] — от сборки точек, являющейся «квинтэссенцией статичного». Если обычный горожанин *пересекает* город, чтобы добраться до места, то деривье путешествует *вдоль* города. Что если применить эту логику к цифровым пространствам? Вместо того чтобы вести пользователя по каналу из одной UX-ситуации к другой (такой маршрут называется *UX flow* — но давайте будем честны: это не поток, а канализация), интерфейс мог бы приглашать к исследованию. В нём могут появляться «точки серендипности» — моменты продуктивной неопределённости, внезапные порталы (UX-пунктумы), телепортирующие пользователя туда, где мы находим то, чего не искали. ==AR-сигилизация доводит этот процесс до городской непристойности: знак может быть привязан к месту, но оставаться невидимым для прохожего; город хранит его как скрытый слой, доступный только тому, кто пришёл с нужным устройством, привычкой взгляда и внутренним пресетом. Это дополненная лиминальность: цифровой подклад в стене мира, где UX-пунктум внезапно оказывается почти ритуальным вызовом — ткнул пальцем, и пространство ответило.== Вообразим навигационную структуру, которая перестраивается не случайно, а следуя определённой логике, создавая каждый раз новую конфигурацию путей. При этом система может быть чувствительна ко множеству данных, недоступных человеку, — и использовать их для изменения информационной архитектуры «без спросу». Например, в 2016 году Я. Рапацкая представила концепт мобильного приложения Яtxt [21], описание которого гласит: ««„Яtxt“ — нелинейный нарратив в Вашем смартфоне. Традиционно сюжет в книге определён и однозначен, и ничто не может его изменить. Но в данном формате изменчивые обстоятельства, такие как: время суток, температура воздуха, последняя сделанная фотография, уровень шума, курсы валют и пр., воздействуют на содержание истории. Развитие сюжета и концовку предугадать невозможно. Что-то влияет на текст. Текст влияет на Вас»». Приложение Яtxt — это интра-активность по Барад: пользователь, мир и алгоритм со-творят повествование. Как далеко мы можем зайти в деконструкции привычных интерфейсных паттернов? Ситуационистский ответ — *détournement*, творческое переприсвоение культурных форм. Так взаимодействие становится актом сопротивления цифровому спектаклю. Стандартный интерфейс — туннель с надписью «Купи здесь». Мы же приглашаем бежать через дыру в его стене, чтобы вернуть себе отнятую субъектность. --- UX-détournement — это микро-вмешательства в привычную логику. Кнопки с двусмысленными надписями заставят задуматься о самом акте нажатия как жесте потребления, а странные системные сообщения прозвучат как саркастический «голос из машины» (вспомним игру *The Stanley Parable* (2013) [22], деконструирующую сразу всё — капитализм, офисную работу, приём mise en abyme и эффект Дросте, а также несколько игровых жанров: interactive fiction, first-person shooter, survival horror, саму концепцию видеоигры и так далее). Контр-интуитивные действия превращают рутину в мини-перформансы, возвращающие осознание «цифровой телесности», а сам интерфейс становится средой для коллективного творчества: «бесцельные» приложения для чистой игры с формой или партиципаторные интерфейсы, достраивающиеся в ходе использования; и даже не в игровых, а в строго функциональных интерфейсах ситуационистские элементы могут работать как пунктумы — проколы в ткани технологической обыденности, напоминающие о свободе выбора и интерпретации. --- > [!tip] Навигация > [[27. Уроборос Клейна|← 27. Уроборос Клейна]] | [[29. Метаюзинг и хаотехника|29. Метаюзинг и хаотехника →]] --- ## ==Источники к жёлтым вставкам== - ==«Киберпространство и пространство ритуала»: чат-комната, виртуальные объекты, VR/AR и магический круг интерфейса.== - ==«Город и пространство ритуала»: городские сигилы, место силы и ритуальная разметка среды.== - Шишков А. В. «Магия как эстетическая причинность»: ООО и викарная причинность, чувственный объект как причина поведения, энергетический барьер выхода из эстетического опыта, мистерия и заигрывание. - Напреенко И. о латуровском Дабл-клике: перенос без перевода, гипермедиированная как-бы-непосредственность, смещение участия в отбор и контроль, кризис истины как эффект гладкости интерфейса (Latour B. An Inquiry into Modes of Existence — [DC], режим референции [REF]). Источник — запись И. Напреенко: [t.me/krugom16/271](https://t.me/krugom16/271) (08.06.2024). - Такер Ю. «В пыли этой планеты» (Ужас философии, т. 1): сокрытость мира у Агриппы (интерфейс являет не скрытое, а сокрытость); магический круг Ходжсона / Карнакки, оборачивающийся порталом. --- ## Библиография 1. **Харман** Г. Четвероякий объект: метафизика вещей после Хайдеггера / пер. с англ. А. Морозова, О. Мышкина. — Пермь: Гиле Пресс, 2015. ^bib-1 2. **Хайдеггер** М. Бытие и время / пер. с нем. В. В. Бибихина. — Москва: Ad Marginem, 1997. *(Подручное / наличное; сломанный молоток.)* ^bib-2 3. **Латур** Б. Исследование о модусах существования / *An Inquiry into Modes of Existence: An Anthropology of the Moderns* / trans. C. Porter. — Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013. *(Дабл-клик [DC], режим референции [REF].)* ^bib-3 4. **Дженкс** Ч. А. Язык архитектуры постмодернизма / пер. с англ. А. В. Рябушина, М. В. Уваровой. — Москва: Стройиздат, 1985. ^bib-4 5. **Barad** K. Meeting the Universe Halfway: Quantum Physics and the Entanglement of Matter and Meaning. — Durham: Duke University Press, 2007. *(Интра-активность, агентный разрез.)* ^bib-5 6. **Жагун-Линник** Э. О глитч-арте и «метафизических разрывах». — *(Выходные данные уточнить.)* ^bib-6 7. *Zombie.exe* (видеоигра). — 2021. ^bib-7 8. **Nintendo**. Super Mario Bros. — Nintendo, 1985. *(Баг «Мир −1».)* ^bib-8 9. Memory of a Broken Dimension (видеоигра). — Разработка с 2011; финалист IGF 2015, «Visual Excellence». *(Разработчика уточнить.)* ^bib-9 10. **Делёз** Ж. Складка. Лейбниц и барокко / пер. с франц. Б. М. Скуратова. — Москва: Логос, 1997. ^bib-10 11. **Барт** Р. Camera lucida: комментарий к фотографии / пер. с фр. С. Зенкина. — Москва: Ад Маргинем, 1997. *(Пунктум, студиум.)* ^bib-11 12. **Фрейд** З. Жуткое // Психология бессознательного. — Москва: Просвещение, 1996. (Оригинал: **Freud** S. Das Unheimliche // Imago. — 1919. — Bd. 5.) ^bib-12 13. «28 дней спустя» (28 Days Later) / реж. Дэнни Бойл. — DNA Films, 2002. ^bib-13 14. Энциклопедический словарь по психологии и педагогике. — 2013. *(Статья «Лиминальность».)* ^bib-14 15. **Оже** М. Не-места. Введение в антропологию сверхсовременности / пер. с фр. Ю. Г. Волкова. — Москва: Новое литературное обозрение, 2014. ^bib-15 16. **Шишков** А. В. Тёмная теология: цикл мини-лекций [видеолекции]. — Boosty, 2025–2026. — URL: https://boosty.to/theologia (дата обращения: 15.06.2026). ^bib-16 17. **Батай** Ж. Проклятая часть: сакральная социология / пер. с фр. С. Зенкина. — Москва: Ладомир, 2006. *(Acéphale, безголовость.)* ^bib-17 18. **Ямпольский** М. Изображение: курс лекций. — Москва: Новое литературное обозрение, 2019. ^bib-18 19. **Дебор** Г. Теория дрейфа // Психогеография и революция: сб. текстов / сост. А. Шурыгин. — Москва: Гилея, 2019. *(Dérive, détournement, общество спектакля.)* ^bib-19 20. **Klee** P. Das bildnerische Denken / Hrsg. J. Spiller. — Basel: Schwabe, 1956. *(«Линия, вышедшая на прогулку».)* ^bib-20 21. **Рапацкая** Я. Яtxt: концепт мобильного приложения (нелинейный нарратив). — 2016. ^bib-21 22. The Stanley Parable / Galactic Cafe. — 2013. *(Деконструкция игровых жанров.)* ^bib-22