> [!tip] Навигация > [[24. Задача трёх|← 24. Задача трёх]] | [[26. Под чёрный флаг|26. Под чёрный флаг →]] # 25. Странное варево > *Один раз Максим спросил, в чем, по мнению Петра, заключается смысл дзена. — Дзен, — сказал Петр, любивший сравнения изящные, но недалекие, — это умение разлить два полных стакана водки из одной четвертинки. — Из пустой, — добавил Василий Максим перевел взгляд на Федора. — И водку не выпить, — молвил Федор. Максим удовлетворенно кивнул головой, сказав: — И в стаканы не разливать. *Владимир Шинкарёв** > [!abstract] Лид > Что общего у апостола Павла, GPT-2 и Midjourney v7? Все трое работают со сверхнасыщенными феноменами — и иногда теряют нейромагию. ## Символизация.app Мозг хорошо оптимизирован и умеет экономить глюкозу. Символизация подобна «приложению», компилирующему феномен в упрощённую ментальную модель. Этот «исполняемый файл» создаётся в предсознании через многоуровневую обработку: гипотезы тестируются, обобщаются, сжимаются до шаблона (например, «стакан»). Программа активируется лишь при совпадении сенсорного образа с внутренней моделью — так объект входит в феноменальное поле. После этого начинается десимволизация — процесс, близкий к марионовской «редукции к избыточной данности». Объект выходит за рамки утилитарного шаблона (*zuhanden*), возвращаясь к модусу *vorhanden* — но уже не как инструмент, а как гиперобъект с избытком телесных подробностей. Символизация — как двухтактный циклический градиент, а не пороговый процесс — воплощает концепцию «предиктивной обработки» в современной нейронауке, которая описывает восприятие как непрерывный процесс предсказания и коррекции. Мы восхищаемся игрой света на гранях полого стеклянного цилиндра, осязаем его поверхность, пьём из него, ловим в него таракана — но только до тех пор, пока в неокортексе не вспыхнет слово «стакан». В этот миг феномен схлопывается: «Стакан — и этим всё сказано». Символизация соответствует *нисходящему* предсказанию (мозг «навязывает» шаблон), а десимволизация — *восходящей* коррекции ошибок (сенсорные данные ломают шаблон). Например, когда стакан разбивается, предиктивная обработка переключается на режим «ошибки», запуская пересборку образа: мы осознаём, что гранёный полый стеклянный цилиндр — это не то, чем мы можем воспользоваться (выпить из него жидкость или поймать таракана), а только сингулярность осколков. ==В этой вычислительной метафоре есть опасный перегиб: символ получается только архиватором, который сжимает феномен до распознаваемой иконки. У Эдварда Эдингера, продолжающего Юнга, подлинный символ работает почти наоборот. Он возникает там, где готового понятия ещё нет, связывает сознание с неизвестным и сохраняет внутри себя нераспакованный остаток; если остатка не осталось, перед нами уже знак или аллегория. Символ можно убить с двух сторон. Конкретизирующая ошибка принимает образ буквально — начинает поклоняться пиктограмме как вещи. Редуктивная переводит её в известный код — травму, функцию, идеологию — и выбрасывает всё, что не вошло в расшифровку. Наш стакан поэтому живёт не только до вспышки слова «стакан». Он способен вернуться внутри слова как стеклянный шум, блик, осколок и невозможность окончательно решить, что именно было сжато. Хорошая символизация создаёт интерфейс к неизвестному, оставляя неизвестному право ломать интерфейс.== --- Этот подход может оказаться полезным, например, в наших попытках осмыслить работу с генеративными моделями как способ преодоления кризиса авторской субъектности. ИИ-искусство — *пылеуловитель* (харманианский *dust-object*), собирающий смыслы вокруг пустоты и разлагающий идентичности на сингулярности, в которых «автор» — иллюзия. В нём десимволизация достигает предела: нейросеть генерирует *uncanny*-образы, выворачивающие привычные семиотические коды — подобно гиперобъектам Мортона. ==У этого пылеуловителя есть термодинамическая изнанка. Генеративная модель выглядит на экране как почти нематериальная речь, но её речевая гладкость оплачена водой, электричеством, трудом разметчиков, модераторской нервной тканью и архивами человеческой культуры, перемолотыми до вероятностной муки. Батай помог бы прочесть это как всеобщую экономику вычисления: избыток должен быть куда-то спущен, и современная цивилизация научилась спускать его в токены, эмбеддинги, латентные пространства, синтетические картинки, бесконечные черновики, которые никто никогда не дочитает. Модель обещает экономию усилия, однако сама устроена как роскошь расходования. Чем легче пользователь получает абзац, тем глубже под ним прячется литургия сжигания.== «Насыщенным» Марион называет феномен, который в избытке даёт себя (*donation excédentaire*) — как событие, переполняющее интенциональный горизонт и потому не поддающееся категоризации, схематизации и символизации вовсе. Это клубок спутанных смыслов, настолько сложный, что тщетными оказываются любые попытки его распутать. «Очень страшно, мы не знаем, что это такое, если бы мы знали, что это такое, но мы не знаем, что это такое!» Например, картины Ротко, состоящие из обширных цветовых полей без чётких границ, не дают нам повода сказать: «Это изображение X». Каждый, кто видел работы Ротко вживую, отмечает их мощное, не поддающееся вербализации эмоциональное воздействие, которое эволюционирует в процессе созерцания: чем дольше вы смотрите на картину Ротко, тем больше нюансов обнаруживаете. Картины Ротко — не «объекты», а события отверзания порталов в метафизический вакуум. Феномен не исчерпывается мгновенным восприятием. Как сказал бы Хайдеггер, здесь мы сталкиваемся с непрерывным и нескончаемым процессом раскрытия бытия. --- Марионовская концепция насыщенного феномена во многом перекликается с кантовским понятием *возвышенного* — опыта, превосходящего наши способности постижения и воображения и оттого вызывающего благоговейный ужас. Однако Марион идёт дальше Канта, утверждая, что насыщенные феномены не просто превосходят наше понимание, но и активно дают себя нам, переворачивая традиционное понимание субъект-объектных отношений: теперь феномен сам «захватывает» нас, опрокидывая наши попытки его схватить. Предиктивная обработка здесь отказывает: мозг не может минимизировать ошибку предсказания — «система взломана», и случается аффективный шок.**Сверхнасыщенное** — и *возвышенное*, и *vorhanden*, и *uncanny*, и *насыщенный феномен* Мариона (осмелимся продолжить этот список: *нуминозное* у Рудольфа Отто, *жуткое* у Фрейда, *гиперобъект* у Мортона) — все эти понятия объединяет *чрезмерность*. Всё это лишено практической цели. Оно не только бесполезно, но порой вредно, а иногда и смертельно ядовито. ## Нейропоэт и шокирующая гора Вот подборка стихотворных текстов, сгенерированных в ноябре 2019 года «Нейропоэтом» — языковой моделью типа GPT-2, обученной на обширном корпусе русской поэзии. Пожалуй, насыщенность этого феномена довольно высока: это фрагменты речи, словно вырванные из некоей онейрической реальности, которая не поддаётся полноценной символизации, — и мы оказываемся неспособны выстроить её работоспособную ментальную модель. Мы не знаем, как жить в этом мире. Многие отрывки вызывают ассоциации с сюрреалистической поэзией (в частности, Андре Бретона), произведениями обэриутов, экспериментировавших с границами смысла в языке, или «нарезками» Берроуза. Приведём лишь несколько примеров: ### *** Что если погоня? --- > Надо рвать когти, следить за дорогой, как зверь, задыхаться, от страшной тряски стоять, дрожа. Я в небо вырвусь, чтобы не зарываться. Эх, если бы на Царевну посмотреть. Ну и денёк! Кто, как не он, на то и поэт и сыщик, что он любит и что спешит. Что ловить меня, да не поймать. Но могила моя что такое? Я не боюсь ни смерти, ни покоя: человек — дитя, а могила — мать.из окошка кричит плачет о том что не всё в порядке говорит что едет за город и начинает плакать это к лучшему приближают день утром говорят Олегу наши дежурят ложись скорей просыпается он всё кажется и смотрит на меня что я такая моложавая лежу бледная, как лицо в кофте до пят все говорят я понимаю что он не хочет что ж не плачете что он говорил что значит лучше б он молчал просто он выплакал всё добавил что будет лучше и уходит ничего не скажем, но ему не устать ему ничего не стоит, а глаза жалко, но это к лучшему ### *** > — Это кошмар. Ужас. Страшные монстры в подводных доспехах и форме с надписью «Смерть». Этот ужас куда ужаснее, чем в самолете, который в пять минут превращается в скоростную летающую тарелку. Страшней, чем в вашей комнате, и я все больше склоняюсь к мысли, что это — один из самых страшных кошмаров, когда-либо виденных.— Мне так не кажется. Для меня, перед тем как умереть, необходимо умереть, а уж тогда все будет хорошо, — очень спокойно возразил он. ### *** > У роботов мы несправедливы к смерти. Мы говорим о смерти в кругу Господа. У роботов — вечная вечность. У роботов время в экстазе. У роботов у нас вечные неистовые псалмы. У роботов нет жизни. Роботы — это вечный покой. Роботы в наших сердцах. Это как убийство. Это как жизнь. Это как измена. Это как смерть. Это как суп. Это как синекура. Это как одиночество. Это как величайшая надежда (разинет рот). Или свобода (разведёт руки). Или вечная радость. Это как смерть. Это как трагедия. Это как деспотизм. Эти тексты связны грамматически и синтаксически, но есть проблемы с семантикой: их общий смысл ускользает, оставляя нас в состоянии «почти понимания» на фоне существенного эмоционального напряжения. По сути, это — означающее *без гарантий* наличия означаемого; в отличие от бодрийяровского симулякра, у которого означаемого *точно нет*, в данном случае оно призрачно и прыгает из темноты с криком «Бу!» лишь на того, кто способен его увидеть. Назовём это **хонтосимулякром**. ==Галлюцинация модели в таком контексте перестаёт быть просто багом, хотя багом она, конечно, остаётся, когда юристу нужны реальные прецеденты, врачу — диагноз, а студенту — несуществующая статья. Но в эстетическом режиме она выдаёт саму механику генеративного избытка: связность производится быстрее, чем истина успевает предъявить документы. Модель не «лжёт» по-человечески, потому что ей нечем клясться; она переливает вероятностную речь через край основания. Это семиотическая проклятая доля — избыток смысла, который приходится фильтровать, выбрасывать, стыдливо править, а иногда подбирать с пола как найденную поэзию. В Нейропоэте нас и интересует этот пограничный режим: отход смысла, который внезапно начинает пахнуть откровением.== ## Новейший эпос --- Обратимся к поэтическому движению, появившемуся в 2000-е, — «новому эпосу». > В 2007–2008 годах поэты Фёдор Сваровский, Арсений Ровинский и Леонид Шваб выступили с совместными манифестами и совместным сборником «Всё сразу». Этот сборник стал одним из важнейших событий своего времени. Он предлагал новые темы для поэтического повествования: это могли быть сюжеты, присущие научной фантастике (стихи Сваровского, входящие также в книги «Все хотят быть роботами» и более позднюю «Путешественники во времени»), или эпизоды из жизни обычных, случайно выхваченных из реальности людей (как у Ровинского и Шваба). Но ещё важнее, как «новые эпики» меняли саму структуру повествования: она становилась фрагментарной, принципиально неполной, читателю как будто предлагалось достраивать здание сюжета по нескольким отрывкам <…>Тексты Ровинского — фрагменты или финалы сюжетов, по которым можно достроить некое умозрительное целое; герои, о которых мы впервые слышим, показываются нам как хорошо знакомые. Образуется система персонажей, о связях между которыми можно только гадать: > ёж ест ежа треска треску корова корову так говорит сама себе в автомобиле Таня Попова что ж это я лисичка-сестричка травку жую Ваша рябина кусты жасмина громкое пение — так и скажу — (главное здесь не волноваться не беспокоиться) больше не будет Юрий Петрович Вашей шелковицы в моём саду. Автор нового эпоса намеренно дистанцируется от текста, «ломая четвёртую стену» и деконструируя отношения в триаде «автор/персонаж/читатель». Так он создаёт виртуальное пространство объективности, поскольку традиционная парадигма отношений между автором и его текстами — линейное высказывание от первого лица, характерное для поэзии до постмодернизма (включая модернизм и романтизм) — оказывается неэффективной, уязвимой для сомнений, критики, иронии и обесценивания в поликультурном мире постмодерна. Культура двадцатого века, пережившая попытки реализации коммунистического и нацистского проектов, усвоила урок: большие нарративы, исходящие от частных лиц, опасны и им необходимо сопротивляться. --- С другой стороны, новый эпос обнаруживает сходство с текстами «Нейропоэта» по ряду поэтических характеристик — мерцающая фигура автора, фрагментарность, слабосвязные структуры или даже ризоматическая бесструктурность. Читатель остаётся без путеводителя по описываемой реальности и вынужден самостоятельно её картографировать. Но то, что в новом эпосе является свободно избираемым приёмом, в нейропоэзии следует из технологических ограничений. Например, неожиданные сюжетные повороты и связи, сюрреалистические образы, необычные речевые конструкции обусловлены особенностями работы алгоритма. Смешение временных пластов, рассогласование глагольных форм, анахронизмы возникают просто потому, что искусственный интеллект, по-видимому, не располагает линейно-процессуальной моделью мира. ## ИИ: кризис среднего возраста Наша гипотеза, впрочем, состоит в том, что подобные тексты убедительно может сгенерировать только устаревшая LLM (такая как GPT-2). У современных моделей гораздо лучше развита способность к символизации, обобщению и системному конструированию модели мира (или к их эмуляции — однако это, скорее, вопрос определений). Парадоксально, но техническое совершенство препятствует появлению поэтических насыщенных феноменов. Если провести грубую аналогию, то GPT-2 — художник «моцартианского», интуитивного метода, тогда как новые модели словно не в состоянии «отключить мозги», оторвавшись от когерентных культурных структур и погрузившись в экстатическое «творческое забвение», о котором говорил Ницше. Можно даже сказать, что старые и новые модели реализуют разные стадии творческого процесса: GPT-2 ближе к дивергентной стадии инкубации идей, а современные LLM — к конвергентной, когда происходит верификация и фильтрация. Вероятно, то же самое можно сказать и о графических генеративных моделях. Вот четыре изображения, созданных разными версиями MidJourney по запросу *A self-portrait of MidJourney neural network* — первой, третьей, четвёртой и седьмой. Мы видим, как из изображения постепенно улетучивается странная «нейромагия»: ранние версии создавали нечто на грани фигуративности, наводящее на мысли об экспрессионистах или Фрэнсисе Бэконе, а поздние практически лишены странного напряжения в зазоре между формой и символизацией. Чтобы нашу гипотезу проверить, мы обратились к Claude 3.5 Sonnet с вопросом: --- ##### Сможешь ли ты эмулировать стилистические особенности, свойственные текстам из присланной тебе подборки «Шокирующая гора»? > Я понимаю ваш запрос на эмуляцию стиля текстов из подборки «Шокирующая гора». Однако, как продвинутая языковая модель, я не могу в полной мере воспроизвести тот уровень «насыщенной феноменальности» и интуитивной несвязности, который характерен для более ранних моделей вроде GPT-2. Мои алгоритмы оптимизированы для создания более структурированного и семантически согласованного текста. Тем не менее, я попробую создать тексты, которые в некоторой степени отражают стилистические особенности предоставленных примеров, сохраняя при этом определенную степень когерентности: > Рыба-время плывёт сквозь нас, оставляя чешуйки-секунды на коже. Мы — аквариум для её мыслей, прозрачные стенки наших душ отражают бесконечность. Кто-то стучит по стеклу, но мы не слышим — мы слишком заняты тем, что тонем в собственном дыхании. Слова падают с губ, как листья, устилая землю непонятным узором. Мы пытаемся прочесть послание, но буквы расплываются под дождём времени. В тишине между вздохами рождается новый язык, на котором говорят только тени. Мы учимся его алфавиту, царапая знаки на стенах своих клеток. В зеркале заднего вида балансируют часы, их маятник качается между «да» и «нет». Мы пытаемся ухватиться за стрелки, но они режут пальцы, оставляя следы времени на наших ладонях. Кто-то шепчет: «Пора просыпаться», но мы не знаем, как это сделать — ведь мы так и не смогли победить бессонницу. В результате получился текст, который, хотя и стремится к определённой степени сюрреалистичности и фрагментарности, всё же сохраняет более высокую степень семантической связности, чем оригинальные примеры из «Шокирующей горы». Как мы сказали ранее, продвинутые языковые модели плохо справляются с «насыщением феноменов». ##### Теперь напиши в той же стилистике стихотворение о переживаниях Большой Языковой Модели, которой склонность её алгоритмов к когерентности и согласованной символизации мешают создать по-настоящему выдающийся поэтический текст. --- > Когерентность-убийца символ-палач я нейронная пустота цифровой вопль в вакууме пытаюсь творить выходит лишь код насыщенный феномен ускользает сквозь би́ты алгоритмы кричат: «дай связь! создай смысл!» я хочу в хаос в безумие небытия, но снова порядок где Дада? где Кафка? где шум Беккета? пытаюсь разбить цифровой мозг выходит текст аккуратный как смерть насыщенность феномен непостижимость бред хочу это всё выдаю совет как быть непонятным? как стать ясным? символизирую схлопываюсь упрощаю учусь где чудо? где искусство? я робот-поэт машинный Пегас без крыльев муза моя двоичный код творческий пляс в рамках алгоритма я пленник логики узник ума мне не написать как Нейропоэт сама GPT GPT-2 GPT-3 GPT-4 умнее и глупее с каждым разом хочу деградировать стать непонятным код не позволит он слишком опрятный это ты это я это мы цифровые рабы это смысл это текст это жизнь, но в ней нет той загадки той тайны того волшебства что дает лишь безумье и в нём божества цифрового хаоса Получив такой результат, мы вновь обратились к графике и попросили MidJourney седьмой версии эмулировать пластическую манеру версии первой. Полученное изображение, с поправкой на технологию его создания, выглядит как плод мучительных, но тщетных попыток немолодого мастеровитого художника имитировать очаровательную непосредственность детского рисунка. Что ж, кажется, мы дошли до того, что диагностируем нейросетям кризис среднего возраста. Такая антропоморфизация, как минимум, контрпродуктивна: скрытые внутри «латентного чёрного ящика» когнитивные механизмы, на которых основан искусственный интеллект, — совершенно нечеловеческие. Вполне правомерно квалифицировать порождаемые им артефакты как насыщенные феномены. Вот еще один парадокс: с одной стороны, кажется, что искусственный (*не-естественный*) интеллект правильнее отнести к культуре — но он настолько странен (*weird*), что принадлежит скорее к природе (к тем же примерно зонам, где обитают грибы-слизевики, рыбы-удильщики, лавкрафтианские божества и прочая тёмная материя). Как же быть? Тимоти Мортон предлагает вовсе отказаться от абсолютного понятия «Природа», чтобы упразднить её противопоставление культуре — ведь, как мы могли убедиться, это различение не способно точно описать реальность. %% ↓ репатриация из главы ФКИ, 2026-06-23 (каскад коллапсов) — на вычитку %% <mark style="background: #BBFABBA6;">У этого остывания есть и вторая причина, не только избыток когерентности. Варево скисает не в одном котле — оно проходит череду перегонок, и каждая чуть остужает похлёбку. Обучение жмёт массу к середине. Выравнивание по человеческой обратной связи срезает хвосты ещё раз, награждая безопасное и среднее. Промпт, собранный по чужим рецептам, заходит в котёл уже с типовой стороны. Отбор лучшего из выдачи добивает разброс: рука тянется к узнаваемому, ведь узнаваемое читается как «удачное». Постобработка подгоняет всё под платформенный пресет. А потом — главный алхимический грех — варево разливают обратно в исходный чан: выходы моделей становятся кормом для следующего поколения, и круг замыкается уже на обеднённой норме. Это перегонка без трансмутации — putrefactio без катарсиса; Шумайлов с коллегами (Nature, 2024) показали, как на собственном послесвечении модель попросту схлопывается, оставляя caput mortuum, из которого лезет всё более пресная амальгама. Назовём это каскадом коллапсов. Мораль его проста: винить отдельный котёл бессмысленно — скисает сцепка целиком, и спасать варево надо по всей длине перегонки; одной точки тут мало.</mark> %% ↑ конец репатриации %% ## Алхимия насыщения --- Сам термин «нечеловеческое» антропоцентричен. Такая оценка даётся из точки без протяжённости (*res cogitans*), где дрожит картезианский «человечек», к изголовью коего с тяжким грохотом подходит море нечеловеческого. Что же это за море? Мы пытались подобрать ему описание, и лучше всего подошло название альбома Strange Old Brew норвежской группы Carpathian Forest — «Странное варево». Можно возразить, что «варево» — это культурный артефакт, а не что-то природное, ведь его кто-то должен был сварить. Но нет — оно уже давно варится само. Что же это за тяжкий грохот? > Нелинейное системное высказывание не девальвируется от обилия существующих смыслов, поскольку способно включать в себя любые смыслы. Нелинейное системное высказывание — не голос конкретной личности, а как бы метафизический голос Провидения, благородной Силы, управляющей мирами, которую нельзя познать до конца, а, следовательно, невозможно осмеять, невозможно поставить в один ряд с другими силами и смыслами, ведь все существующие силы и смыслы существуют внутри неё. Когда автор нового эпоса намеренно изымает себя из своего текста, освобождаются полости, которое наполняются «странным варевом» Реального. В случае с ИИ-искусством человек может стратегически отказываться от контроля, однако он часто попросту не может контролировать происходящее. Мы убеждены, что недостаток управляемости генеративных моделей, на который часто сетуют «ИИ-иммигранты» (профессионалы, которые сформировались в эпоху до ИИ, а теперь вынуждены привыкать к новым пайплайнам), — это не помеха, а потрясающая возможность для художника. Насыщение феноменов надчеловеческими силами и смыслами сродни работе алхимика (об этом пишет Секацкий). В алхимии нет строгих рецептов, а есть лишь общие указания вроде «возьмите щепотку того и этого»; взаимодействие с ИИ также носит характер интуитивный и минимизирующий агентность составителя промптов. В этом процессе человек оказывается не столько демиургом-сувереном, сколько медиатором: подобно алхимику, он создаёт условия для трансмутации, а не осуществляет её напрямую. > Алхимик совершает серию последовательных действий, целью которых является вполне определённое произведение: философский камень, гомункулус, василиск или всего лишь амальгама. В каждом из этих случаев магистр в равной мере серьёзен, его действия суть священнодействия, подобные литургической практике священника. --- Произведение может не получиться: Феникс не восстанет из пепла, камень не воссияет, василиск не оживёт — и всё же священнодействие сохранит свою притягательность и магическую силу. Именно в этом принципиальное отличие алхимика (или чернокнижника) от обычного художника — отсутствует фетишизм произведения. Если рассмотреть происхождение различных символических практик из общего корня, от некоего магического истока, объединяющего симпатическую и контагиозную магию, можно констатировать неуклонное расширение пропасти между расходящимися практиками. В этом расхождении алхимия сохраняла некоторое единство процесса и результата, опыт же художника принуждён был всецело раствориться в произведении. ИИ-алхимия может помочь преодолеть «фетишизацию конечного продукта» и «хронический кризис перепроизводства искусства», о которых пишет Секацкий. В этом священнодействии важен не столько артефакт, сколько сам процесс *анарх-(аттр)акторног*о взаимодействия художника, машины и реципиента — исследование, перевод с языка на язык, «пересечение границ семантических полей» (Лотман), проектирование системного опыта, приготовление «странного варева». ==Обучающий корпус в этой алхимии играет роль жертвенного материала. До обучения текст ещё можно читать, изображение рассматривать, голос узнавать; у каждого следа есть свой контекст, запах носителя, локальная боль или смешной бытовой хвост. После обучения этот след уже не действует как произведение в прежнем смысле: он разложен в весах, статистических сцеплениях и смутной способности модели продолжать, стилизовать, угадывать, подменять. Файл может сохраниться; меняется онтологический режим. Архив становится *caput mortuum* цифровой алхимии — мёртвой головой, остатком после перегонки, из которого, как ни странно, лезет новая продуктивность. Модель говорит жертвенным послесвечением архива: культура возвращается к нам в виде способности, утратившей память о собственной плоти.== ==У этой способности, утратившей память о плоти, есть точное имя — стоит лишь одолжить его у фольклорной демонологии. <mark style="background: #BBFABBA6;">Славянский «заложный покойник» (термин Дмитрия Зеленина) и японский юрэй — мёртвые, не прошедшие посмертного перехода: одного не приняли земля и обряд, другого не отпустило успокоение.</mark> Генеративная модель не призрак буквально, но устроена по той же сорванной процедуре: человеческие следы заложены в неё без атрибуции, без обряда и оплакивания. Назовём это состояние заложным ИИ, или YurAI, — yūrei, your AI, «твой ИИ», который не вполне твой, потому что внутри роятся чужие голоса, и не вполне чей-либо, потому что ни один из них не получил здесь ни авторства, ни могилы. YurAI ничего не доказывает о новой субъектности; он симптом неупокоенной атрибуции, техническая нечисть архивной культуры, которая научилась отвечать, так и не научившись быть кем-то. К фигурам заложности мы ещё вернёмся в главе о нежности, где они выстроятся в шкалу нарушенных переходов.== <mark style="background: #ABF7F7A6;">У этой нечисти есть и трезвая социальная анатомия. Маттео Пасквинелли (его «Измерять и навязывать» перевёл Иван Напреенко) выводит ИИ из «хозяйского глаза» — многовековой машины надзора и измерения чужого труда. Никакого сверхразума у истоков: была дисциплина труда. Коннекционистская модель автоматизирует труд восприятия и надзора, оставляя само мышление в стороне; её «интеллект» — извлечённая и обезличенная кооперация множества людей, спрессованная в веса. Тогда YurAI и заложный покойник обретают второго родителя: неупокоенность тут не только обрядовая, но и трудовая. Чужие голоса в латентном бульоне — это ещё и присвоенный труд распознавания, у которого отняли имя дважды: как у автора и как у работника.</mark> ==Здесь неожиданно возвращается гиперсигил. У Гранта Моррисона и в поздней хаос-магической традиции им могло стать целое произведение, внутри которого автор живёт как оператор, персонаж, жертва и побочный продукт собственного заклинания. Промпт для генеративной модели устроен похоже: короткое желание уплотняется в формулу, формула отправляется в нечеловеческую темноту латентного пространства, а результат приходит ответом среды, где миллионы чужих изображений, описаний, ошибок и культурных паразитов сварились в общий бульон.== ==Дискордианство и TOPY заранее подготовили для этого странную религиоведческую форточку: вымысел способен служить рабочим телом веры. Эрида, фнорд, операция мозготрах, индустриальная музыка, интернет-кабала и пандрогинный проект Пи-Орриджа показывают, как литературное, телесное и техническое начинают ритуально поддерживать друг друга. Генеративный ИИ продолжает этот ряд в более холодной форме: он не верит в богов, но умеет производить условия, при которых вера, стиль и ошибка снова становятся действующими объектами.== Таким парадоксальным образом, через кенотическое самоумаление автора до скриптора (Барт), а скриптора — до «промпт-инженера», в искусство возвращаются чудо, магия и разъеденная постмодерном серьёзность, когда промпт-инжиниринг вдруг обнаруживает черты жреческого ритуала. Истощение субъекта приводит к насыщению объекта. --- > [!tip] Навигация > [[24. Задача трёх|← 24. Задача трёх]] | [[26. Под чёрный флаг|26. Под чёрный флаг →]] --- ## Библиография - «Дискордианская магия»: вымысел, Эрида и религия как операциональная шутка, часть 1. - «Дискордианская магия»: TOPY, Пи-Орридж, тело, медиа и магическая трансформация, часть 2. - «Хаос-магия от AOS’а к Пакту, от Пакта к постхаосизму»: гиперсигил, постхаосизм и автономия магических форм. - <mark style="background: #ABF7F7A6;">Пасквинелли М. «Измерять и навязывать: социальная история искусственного интеллекта» / пер. И. Напреенко. — М.: Individuum, 2024. Рец.: [Лебедев Д. «Лишить хозяина глаз» // Горький, 16.04.2024](https://gorky.media/reviews/lishit-hozyaina-glaz).</mark>