> [!tip] Навигация > [[1. Введение|← 1. Введение]] | [[3. Газированная терминология|3. Газированная терминология →]] # 2. Чёрная пена > [!abstract] Лид > Вселенная концептуализируется как «[[Глоссарий#^gloss-chernaya-pena-chp|чёрная пена]]», гроздь изъятых пузырей небытия (синтез хармановской ООО с апофатическим богословием и каббалой), каждый из которых хранит «полое ядро» — до-феноменальную потенцию (*дзеттай му*), реализуемую только через «прокол»: событие, единое по структуре в трёх регистрах — божественное творение, чувственное восприятие и кенозис/Боговоплощение. Отсюда этический вектор главы — отказ от иерархии сущего над не-сущим (онтоизм) в пользу анарх-акторного сосуществования модусов бытия и небытия. ## Меньше пылинки, но больше Вселенной То, что Бог превосходит всякое существование и не описывается в привычных нам категориях бытия или небытия, давно стало общим местом апофатического богословия раннехристианских отцов. Вот, например, прп. Иоанн Дамаскин [[#^bib-1|[1]]]: > Он не есть что-либо из числа вещей существующих, не потому, чтобы вовсе не существовал, но потому что превыше всего существующего, превыше даже самого бытия. Ибо если познание имеет предметом своим вещи существующие, то уже то, что выше познания, конечно, выше и бытия, и снова: то, что превышает бытие, то выше и познания. Или свщмч. Дионисий Ареопагит [[#^bib-2|[2]]]: > Она не что-то из не-сущего и не что-то из сущего; ни сущее не знает Её такой, какова Она есть, ни Она не знает сущего таким, каково оно есть; Ей не свойственны ни слово, ни имя, ни знание; Она не тьма и не свет, не заблуждение и не истина; к Ней совершенно не применимы ни утверждение, ни отрицание; и когда мы прилагаем к Ней или отнимаем от Нее что-то из того, что за Ее пределами, мы и не прилагаем, и не отнимаем, поскольку выше всякого утверждения совершенная и единая Причина всего, и выше всякого отрицания превосходство Ее, как совершенно для всего запредельной. Из всех метафор, объясняющих неприменимость к Богу посюсторонних онтологических категорий, мы долгое время находили лучшей такую: вселенная и вся яже в ней, — это танец пылинок, наблюдаемый в луче света. Сам этот свет мы можем называть Богом. Пылинки видимы глазу лишь в той степени, в какой они попадают под луч. Но и сам луч виден лишь потому, что освещает попавшие в него пылинки. Так и объекты существуют лишь постольку, поскольку Бог их непрерывно «осуществляет» («оказывает существование», как оказывают знаки внимания или помощь; в английском есть довольно точный глагол *to render*). Сам же Бог *не существует в том смысле, в каком существуют отдельные объекты*. Он — Сверхсущее, превосходящее категорию существования и одновременно проявляющееся в мире посредством энергий, непрерывно «осуществляющих» все объекты. --- Богословская интуиция о превосходстве Бога над категориями бытия/небытия получает продолжение у Хайдеггера [[#^bib-3|[3]]], который различает **сущее** (*das Seiende*) и **Бытие** (*Sein*). Сущее — это конкретные, актуализированные, чувственно воспринимаемые и используемые нами объекты. Бытие — это условие проявленности сущего: то, благодаря чему вообще возможно, чтобы что-то *было и открывалось для восприятия*. Наши «светлячки-пылинки» в луче света — это сущие объекты; когда мы фокусируемся на них, мы игнорируем «сам луч света» — Бытие, делающее их видимыми. Хайдеггер называет это **забвением Бытия** (*Seinsvergessenheit*) [[#^bib-3|[3]]]. В классической аристотелевской онтологии есть термин **энтелехия** (греч. ἐντελέχεια — «полный, совершенный»; от ἐντελής + ἔχω «иметь») [[#^bib-4|[4]]]. Он относится к внутренней цели, которой объект стремится достичь в процессе становления: переходу от потенции к актуализации. Поэтому наш образ луча надо читать осторожно: мы слегка выворачиваем Аристотеля в сторону собственной метафоры. Для пылинки энтелехией становится не внешний приказ «будь!», а момент, когда её внутренняя возможность получает медиатор, через который может осуществиться; луч не заменяет цель вещи, а запускает сцену её явленности. --- ## Четыре четырки Самое время изложить объектно-ориентированную онтологию Грэма Хармана [[#^bib-5|[5]]] так, чтобы она смогла концептуально обрамить эту книгу. Максимально коротко: **объект** в ООО — это *автономная, единая, «изъятая» сущность, которая, хотя всегда больше любых своих проявлений и отношений, именно через чувственные маски вступает в бесконечные каскады взаимодействий*. Теперь мы это развернём. Под «объектом» (*object, thing*) понимается любая единица бытия: чашка, лазерный луч, таблица Менделеева, сон, Вселенная, Бог (тут спорно; даже сам отец ООО с этим до конца не определился, но к этому вопросу мы скоро вернёмся), империя, большое депрессивное расстройство, треугольник, текст или алгоритм — Харман любит длинные гетерогенные списки. Нет иерархии «более реальных» и «менее реальных» сущих — они все существуют «в равной степени, но по-разному». У классиков (например, у Аристотеля [[#^bib-4|[4]]]) субстанция мыслилась как подлежащее, к которому «пристают» различные качества (акциденции). Она не тождественна сумме своих свойств, а служит их носителем и основанием. Харман делает этот разрыв абсолютным: объект всегда ускользает от всех своих проявлений; качества «пристают» к объекту, не истощая его. У объекта два аспекта. **[[Глоссарий#^gloss-realnyy-obekt|Реальный объект]]** (*real object, RO*) — то, что никогда не дано полностью, так как «изъято» (*withdrawn*) из всякого доступа; **[[Глоссарий#^gloss-chuvstvennyy-obekt|чувственный объект]]** (*sensual object, SO*) — феноменальная «маска» объекта в конкретном опыте: то, что нам *дано*, что мы (или летучие мыши, или микроскопы) воспринимаем. Скрещивая Хайдеггера с гуссерлианской феноменологией, Харман предлагает четырёхчастную схему (*real object / sensual object × real qualities / sensual qualities*), изображая объект как четвероякий узел контактов и напряжений [[#^bib-5|[5]]]. --- Оппонируя процессуальным и реляционистским философиям (Уайтхеда [[#^bib-6|[6]]], Делёза, Латура и др.), Харман утверждает: объекты первичны, отношения же — вторичны и случаются между уже-сущими, никогда не исчерпывая их: луч света никогда не может полностью показать нам все аспекты пылинки; малейшее движение воздуха может вновь привести к её «исчезновению», и никто не знает, чем она там занимается в тени (Харман говорит, что она там *дремлет*, — но это мы забегаем вперёд). Объекты никогда не контактируют напрямую, а взаимодействуют **викарно** — через неких посредников, медиаторов, переводчиков: «викариев». Последние делают принципиально возможным само взаимодействие; например, в отношениях между светом и пылинкой викариями становятся фотоны, движение атомов и молекул воздуха и так далее. Такой перевод и трансформации — очень сложный, несхватываемый и невычислимый процесс, потому что в строгом харманианском смысле викарий — совсем не обязательно какой-либо вещественный «посыльный», передающий информацию между объектами; им может стать любой чувственно воспринимаемый объект или качество, через которое один объект оказывается доступен другому. Сами медиаторы — фотоны света, атомы воздуха, графические знаки, слова, звуки — никогда не сводятся к своей посреднической роли. Они и сами не менее полноценны и независимы как объекты, то есть обладают автономной онтологией и прячутся каждый в своей собственной изъятости (тема автономии медиаторов будет развёрнута нами в главе [[8. Сети без паука|«Сети без паука»]] — и это, скажем уже сейчас, одна из ключевых глав книги, содержащая уже не столь посылки, сколь импликации). --- ## Так что там с нашей пылью? Поскольку уже сама встреча любых двух объектов порождает новый [[Глоссарий#^gloss-chuvstvennyy-obekt|чувственный объект]], беременный объектом вполне реальным, мир — это бесконечный «фонтан» (или «каскад») вновь возникающих сущих: пыль; пыль в луче света; пыль в углу комнаты; пыль, заметённая под коврик; пыль под микроскопом; изображение пыли на иллюстрации в этой книге, ваше воспоминание о ней и так далее. В таком случае, как это всё картографировать? ● **[[Глоссарий#^gloss-realnyy-obekt|Реальный объект]]** (*RO*) — это *сама-пыль* в её внутренней природе. Независимо от того, освещена она или нет, пыль реальна где-то за пределами нашего восприятия (например, в виде пушистых комочков в тёмном углу комнаты, куда мы не заглядываем, или будучи заметённой под коврик нашей концептуализации) и никогда полностью не раскрывает себя. ● **[[Глоссарий#^gloss-realnye-kachestva|Реальные качества]]** (*RQ*) — это внутренние, неосознаваемые свойства пыли, часть её «внутреннего мира». Например, атомная структура или электростатический заряд. ● **[[Глоссарий#^gloss-chuvstvennyy-obekt|Чувственный объект]]** (*SO*) — это визуальное проявление пылинки, когда она попадает в луч света. Это пылинка, которую мы видим в образе таинственного светлячка, — но этот образ не исчерпывает всю природу пыли. ● **[[Глоссарий#^gloss-chuvstvennye-kachestva|Чувственные качества]]** (*SQ*) — это отражённый свет, блеск, цвет, траектория полёта и другие визуальные характеристики освещённой пылинки, то есть всё, что мы воспринимаем. Надо, между тем, понимать, что для Хармана, строго говоря, RO, RQ, SO и SQ — это не просто разные аспекты одного и того же объекта, а принципиально разные онтологические регистры. Можно ли привести пример не-объекта? У Хармана понятие *object* растянуто радикально широко; это всё, что обладает: 1. *единством* — оно выступает как одно, даже если сложено из множества; 2. *автономией* — его нельзя исчерпать ни описанием, ни использованием; 3. способностью вступать в *каузальные сцепки*. То, что нельзя наделить этими тремя свойствами, объектом не является. Например: 1. *Чистое качество* («краснота вообще», «горечь») — нет тела-носителя, только абстрактная вспышка в отношениях. Для Хармана это sensual qualities: они встречаются только внутри других объектов (на экране нашего восприятия). Например, он противопоставляет «молоток» (объект) и «желтоватость его ручки» (не-объект). 2. *Отношение само по себе* («быть-выше-чем», «любить») — нет автономного ядра, есть только «мост» между объектами. Отношения — это то, как объекты сопрягаются; нельзя положить «быть-выше-чем» на стол. Пример можно сформулировать совсем бытово: отцовство действует, производит обязанности, страхи, права и [[Глоссарий#^gloss-nezhnost|нежность]], но не стучит по столу как самостоятельная вещь; оно держится на сцепке объектов, не образуя собственного изъятого ядра. 3. *Абсолютное целое* («Весь мир как один ком»). Содержа «всё» внутри себя, оно не имеет «внешнего», а значит не может вступить в отношение. Запрет этот вводят соседи Хармана по плоской онтологии — Леви Брайант (сверхобъекта, вмещающего все остальные, не существует, и тотальность невозможна) и Маркус Габриэль (миру попросту негде явиться: нет поля смысла, в котором он был бы дан); сам Харман к мегаобъектам терпим — в его списках мирно соседствуют почтовый ящик, Содружество наций и космическое пространство. 4. *Случайный несвязный набор* (тысяча разрозненных пылинок, пока мы их не схватили как «горстку пыли»). Нет единства — значит нет поверхности контакта. Но стоит этим пылинкам сцепиться вместе — электростатически, гравитационно или как-то ещё — возникнет новый объект-агрегат. Карен Барад, для которой дискурсивное и материальное неразделимы, позволила бы здесь сказать, что слова «горстка пыли» сами входят в аппарат сцепления; но это не значит, будто язык суверенно создаёт объект из ничем не связанного мусора. К Барад мы вернёмся, когда это будет уместнее, чем здесь. Ключевой критерий: «Объект есть то, что может выстоять (*stand forth*) как единица, быть скрытым и вовлекаться в косвенные взаимодействия» [[#^bib-5|[5]]]. Строго говоря, даже разрозненные пылинки чем-то сцеплены, только очень и очень слабо, и если считать такую сцепленность достаточной для единства, то они образуют объект. Получается, что абсолютно несвязанное множество практически не встречается: оно либо уже объединено (пусть слабо и почти незаметно), либо является лишь гипотетической абстракцией. Оговоримся, впрочем: не всякая связь учреждает единство — иначе четвёртый пункт нашего списка не-объектов опустел бы, а слово «объект» перестало бы что-либо различать; нужен порог, на котором сцепленность становится *схватываемостью-как-одно*. Этот порог мы не назначаем из кресла наблюдателя. Минимальный критерий таков: множество начинает отвечать как одно, удерживать следы воздействий и переживать перенос между аппаратами без полного распада. Дискурсивный разрез может собрать и подсветить такое единство, но он не всемогущий штамп на пустом месте. --- Харману порой вменяют панпсихизм — якобы он чересчур щедро раздаёт способность к восприятию абсолютно всем вещам Вселенной. Сам он предпочитает термин «**полипсихизм**», и это важное различие: для него восприятие — не неотъемлемое свойство всех сущих, а модус, в котором объект оказывается, вступая в отношения. Некоторые объекты дремлют (*dormant*), как, например, пыль под ковриком. Но, утешает нас Харман, «*это не смерть: мёртвый объект больше не реален, тогда как дремлющий — реален, просто он пребывает вне отношений*». Что же тогда такое «мёртвый объект»? Можно ли его вообще помыслить, если даже гибель объекта оборачивается мгновенной онтологической реинкарнацией (или, на делёзианском языке, «реассамбляжем»)? Ведь даже капля воды (пример самого Хармана), растворяясь в океане, становится объектом под названием «распределённая группа молекул H₂O». Другой пример. Для человека, пережившего пожар, это становится травмой, которая даёт о себе знать соматическими симптомами ПТСР: тошнотой, головными болями, бессонницей и т. д. Снова реинкарнация, снова реассамбляж. Сгоревший дом как реальный объект в харманианском смысле «умер», но его гибель производит новый объект — травму. Это не миграция того же самого RO, а реассамбляж каузального следа: дом исчезает как архитектурное тело, но продолжает действовать как соматическая, аффективная и мнемоническая структура. Травма — это полноценная сущность, обладающая собственной каузальной силой, даже превышающей силу сгоревшего дома, так как она может причинять не только телесную, но и душевную боль.  --- Наша гипотеза такова: Харман вводит понятие мёртвого объекта как логическую границу своей онтологии: да, объекты могут утратить реальность, но это катастрофа настолько радикальная, что не помещается в голове — назовём её *гиперкатастрофой* (по аналогии с гиперобъектом Мортона). Если так, то [[Глоссарий#^gloss-mertvyy-obekt|мёртвый объект]] почти совпадал бы с *[[Глоссарий#^gloss-nihil-negativum-lat-otritsatelnoe-nichto|nihil negativum]]* и работал как регулятивная идея. То есть о мёртвом объекте можно говорить лишь негативно (апофатически); и действительно, Харман пишет: «*дремлющие объекты — самый чистый вид объектов, какой только мы способны исследовать*» [[#^bib-5|[5]]] — чище только ничто. Так складывается трёхступенчатая градация: активные объекты (в отношениях), дремлющие (реальные, но вне отношений) и мёртвые (пустые знаки, указывающие на недостижимый предел онтологии). Чтобы дальше не подсунуть читателю населённый этаж там, где только апофатический предел, разведём два смысла. **[[Глоссарий#^gloss-mertvyy-obekt|Мёртвый объект]]** в строгом харманианском смысле — предел мысли, почти невозможность объекта. **Мёртвое-для-нас** — феноменальный и практический режим: труп, обломок, выключенная машина, забытая форма, которая уже не отвечает как прежнее «одно», но оставляет остатки, следы, вещества, травмы и новые сцепки. Лестница модусов ниже поэтому работает как [[Глоссарий#^gloss-fenomenologiya|феноменология]] доступа и обращения, без претензии на окончательную онтологическую стратиграфию мира: так сущее, дремлющее, сломанное, мёртвое и не-бывшее выглядят для практики, которая пытается с ними работать. Для художника всё это, в частности, может означать, что любое творчество требует нежно удерживать подопечные объекты в своего рода «тонком сне»: форма уже *почти воспринимает*, но пока ещё «не готова к отношениям». --- --- ## Гиперспекуляция Но пыль нам надоела. И мы обещали читателю галлюциноз. В чистом философском варианте [[Глоссарий#^gloss-obektno-orientirovannaya-ontologiya-ooo|объектно-ориентированная онтология]] нейтральна к богословским допущениям и не требует привлекать идею сверхсущего Бога или иного метафизического начала. Тем не менее, никто не запретит нам двойного философского трюка. Во-первых, мы можем попытаться использовать язык мистического богословия для интерпретации скрытой реальности объектов: структура изъятости у Хармана неплохо резонирует с апофатической традицией — в обоих случаях речь идёт о фундаментальной недоступности реального. Если, конечно, мы ясно понимаем, что это не канон ООО, а наша надстройка, которая пригодится позже. Мы не утверждаем тождества богословских, харманианских, физико-космологических и каббалистических моделей, а используем их как линзы, которые можно наводить на любой из языков, чтобы тот начал пузыриться под сфокусированным герменевтическим лучом. Во-вторых, пожалуй, мы осмелимся на перевод некоторых теологических утверждений восточнохристианской догматики с языка поздне-эллинистической философии (на коем, кажется, сейчас уж мало кто способен продуктивно думать) — на языки более свежие, и да простят нас иже во святых отцы наши богословы. Но здесь уместно вывесить один дисклеймер — чтоб более к нему не возвращаться без особой необходимости. Всюду, где мы пользуемся христианским словарём, это не означает ни того, что мы ищем подтверждений в православном Предании, — ни того, что наши выводы хоть сколько-нибудь православны (чаще всего нет). Мы ни аза не собираемся менять в догматике, ни чем-то подменять её — скорее, мы надстроим над ней спекулятивный или даже **гиперспекулятивный** этаж и обязуемся честно оповещать читателя, на него залезая (поскольку он опасно хлипок). Кто захочет, тот полезет туда с нами; кто нет, тот да будет счастлив осязать своей подошвой незыблемую почву традиции. Итак, обещанный галлюциноз. Вообразим, что мы сидим в чёрной-чёрной комнате за чёрным-чёрным столом, на котором рассыпаны чернейшие, невидимые в черноте орехи. Внутри у каждого — сладчайшая сияющая мякоть; такой орех в той или иной мере реализует свою *ореховость*, лишь будучи расколотым. Эти орехи для нас вскрывает Бог, орудуя сияющим лучом энтелехии как колющим орудием. Но видит ли Бог сквозь эту скорлупу до того, как её расколет? Традиционные системы описывают Бога всеведущим и всевидящим: Его понимание объектов ничем не ограничено. И если Бог есть тот Щелкунчик, который высвобождает феноментальный свет из ноуменальной чёрной скорлупы, то Он безусловно видит их насквозь и понимает заранее и полностью. Однако Харман в «Четверояком объекте» [[#^bib-5|[5]]] пишет: «Всеведущая сущность должна была бы не только знать все вещи, но и быть всеми вещами». Познать объект до конца можно, лишь совершенно совпав с ним. Иначе говоря, чтобы полностью знать объект, субъект должен буквально стать этим объектом. Если допустить существование Бога и — вторым, уже нашим, решением — согласиться считать Его объектом (сама ООО к этому не обязывает: у Хармана этот вопрос оставлен приоткрытым), то Он будет обладать собственными реальными качествами и собственной изъятостью. При этом «полное самопознание» не гарантировано даже Богу — это предполагало бы полную прозрачность для Самого Себя, — потому что для Хармана никакой объект не сводится к набору свойств и не подлежит полному схватыванию (включая саморефлексию). Это противоречит ортодоксальной христианской догматике, согласно которой Бог обладает ничем не ограниченным, полным и абсолютным познанием и самопознанием: Он есть единственное про́стое Существо, в Котором и для Которого нет никакой сокрытости — ни в Себе, ни во всём творении без остатка. --- Как обойти это противоречие, не жертвуя ни ортодоксией, ни философской чёткостью? Ну, например, можно сказать, что Бог не является объектом в харманианском смысле: Он — сверхобъектная, сверхонтологическая реальность, которая не подпадает под категорию «объекта» и «реального» в смысле Хармана. В таком случае ООО просто не применима к Богу. Другой возможный способ — «энергетический» (в духе Григория Паламы [[#^bib-7|[7]]]): изъятость относится лишь к *сущности* (οὐσία) Бога; энергии же Его открыты миру для причастия, но не для исчерпывающего познания: они *являют* Бога, изъятости Его не отменяя). Наконец, радикально спекулятивный (**гиперспекулятивный**, **мета-метафизический**), нарочно еретический подход: принять, что Бог обладает сокрытыми аспектами и для Самого Себя. Иначе сказать, Его всеведение — *слабое* (в том смысле, в котором называют «слабой» постмодернистскую теологию Капуто [[#^bib-8|[8]]] и радикальную теологию Альтицера [[#^bib-9|[9]]]), либо Он *ещё-не-знает Себя* (в том смысле, в котором Мейясу [[#^bib-10|[10]]] говорит о *ещё-не-существующем* божественном — у него Бог представлен как потенциальное *будущее* существо, которое пребывает в собственном нигредо: ещё не существует, но может появиться *контингентно*, то есть ни с того ни с сего). Мы взвешены и найдены довольно легковесными, и потому рискнём карабкаться по этой третьей ветке — хоть самой тонкой, но и самой, кажется, плодоносной. Надеемся, что в худшем случае она согнётся, и мы сползём с неё, чтобы небольно ушибиться о незыблемую почву у подножья древа знания; и если наш читатель безрассудно храбр, он может к нам присоединиться. Разумные же, вероятно, предпочтут вить гнёзда там, где им подскажет здравый смысл — на толстых, прочных ветках, которые не гнутся. Не гнутся, но порой ломаются. --- Итак, предположим, Его всеведение процессуально; тут, может быть, уместен какой-нибудь неологизм — например, **всевыведывание** как становление всеведения. *Предведение*, всеведение *слабое*, динамика которого развивается в горизонте возможностей и надежд, подобно **слабой силе** Капуто (и Деррида) — Бог открывает горизонты и узнаёт возможности. Но как осуществление потенциально возможных действий, так и актуализация виртуального знания делегирована твари: у Бога нет ни рук, ни мозгов, кроме наших. Напомним однако, что Харман решительно отделяет объект от его каузальных, событийных и феноменальных манифестаций — объект им не равен и ими не исчерпывается. Он всегда изъят (*withdrawn*), даже от самого себя (в случае саморефлексии), и потому никогда не является полностью доступным даже внутри собственного онтологического горизонта. Таким образом, идея, что Бог может познавать Себя динамически, по мере раскрытия, противоречит этой логике, поскольку превращает объект (в данном случае — гипотетического Бога) в становление, то есть в процессуальный феномен. А это в логике Хармана уже не объект, а маска, SQ/SO. Эта проблема, впрочем, может быть решена, если мы допустим, что Бог — не обычный объект, а Объект (с прописной буквы): исключительный, структурный — не просто вещь, а «большой Другой» объектности, её потенция, источник и предел. Сразу признаём: третья ветка тайно опирается на первую. Если Бог учреждает объектность как таковую, Он уже не стоит в одном ряду с чашкой, пылью, империей и депрессивным расстройством; ООО здесь применима к Нему в режиме предельной оптики, без претензии на классификатор. От «объекта» у этого Объекта остаются три признака: [[Глоссарий#^gloss-izyatost-withdrawal|изъятость]], автономия и способность входить в косвенные сцепки через медиаторов. Всё остальное — сверхобъектная прививка, и без этой оговорки «Объект с прописной» был бы просто благочестивой сменой шильдика. Это отчасти отсылает к лакановскому *Autre* [[#^bib-11|[11]]], но не совпадает с ним. Если у Лакана *Autre* — это структурный Другой желания, порядок символического, в котором субъект находит (или теряет) себя, — то наш Объект-с-большой-буквы означает метафизическую инстанцию объектности как таковой, то, что учреждает саму возможность изъятости, автономии и непрозрачности объектов, в том числе — собственной и от Самого Себя. Он структурен, но не символичен; топологичен, но не редуцируем к языку. Это не Другой желания, а Другой объектности. Его [[Глоссарий#^gloss-slaboe-vsevedenie|слабое всеведение]] — не обладание знанием, а пребывание в становлении, где знание ещё только может произойти — быть может, в эсхатоне, о котором говорить пока рано. --- Разумеется, сопряжение ООО с апофатическим богословием требует не механического наложения одной системы на другую, а чего-то вроде суперпозиции, где оба регистра пребывают в состоянии продуктивной неопределённости. Когда мы говорим о Боге-Щелкунчике, *осуществляющем* объекты, речь не о вертикальной иерархии и не о руке, которая напрямую проламывает RO без всякого викария. У прокола тоже есть посредники: энергии, тварные аппараты восприятия, материальные сцепки, события разреза, через которые объект получает чувственный профиль. Бог в этой модели не отменяет викарную причинность чудесным ломом; Он учреждает саму возможность викариев — ту складку, в которой объект может быть изъят и всё же как-то дан. Отсюда **парадоксальная имманентность**: Бог как объект всегда одновременно и «в Себе» (*withdrawn*, изъят), то есть трансцендентен любым отношениям, — и проявляется в других объектах (через паламитские «энергии», чувственные качества), то есть имманентен этим отношениям. Он всегда и внутри, и вне, всегда и дан, и не дан — подобно тому, как поверхность бутылки Клейна одновременно внутри и снаружи. Делёз называет этот парадокс «**складкой**» [[#^bib-12|[12]]]; эти складки хорошо видны на поверхности чёрной скорлупы нашего гиперспекулятивного ореха. Итак, в нашей парадигме божественное *осуществление* — имманентная объектам граница (Брайант [[#^bib-13|[13]]]), делающая возможной их непричастную автономию (Харман [[#^bib-5|[5]]]). Бог здесь — не демиург, но сама тёмная материя объектности (Богост [[#^bib-14|[14]]]), апофатическая чёрная скорлупа, которая одновременно и учреждает, и запрещает доступ к объекту. Такой Бог не противоречит **безосновности объектов**, а, напротив, оказывается самим условием их автономии и контингентности — свойственной самим объектам потенцией к самоизъятию (скажем так: Он научил объекты прятаться — Своим примером). Тиллих [[#^bib-15|[15]]] формулировал это так: «Бог — основание бытия, глубина бытия». --- ## Трое ребят от четвёртого прят Для углубления понимания и поддержания высокого градуса наших метафизических дерзновений будет полезно обратиться к христианскому богословию Троицы в формулировках каппадокийца-тринитария святителя Григория Нисского [[#^bib-16|[16]]], который пишет: > Итак, если кто-либо спросит, что такое Отец, мы скажем, что это Бог. Если же спросит, кто Он, мы скажем: Отец. Так и Сын — Бог по природе, но ипостасно — Сын. И Дух Святой — Бог, но ипостасно — Дух Святой. У Григория **[[Глоссарий#^gloss-ipostas|ипостась]]** (ὑπόστασις) означает «особый способ бытия» (τρόπος τῆς ὑπάρξεως) Божественной **сущности** (οὐσία). Здесь важно различие между сущностью, общей для Троицы-в-целом, и ипостасью, которая индивидуализирует каждое Лицо. В первом приближении [[Глоссарий#^gloss-ipostas|ипостась]] в тринитарном догмате — это «кто» в Боге, хотя это, скорее, интерпретация позднейших богословов, чем буквальное выражение Григория Нисского (и каппадокийцев в целом; поздняя персоналистская интерпретация Булгакова и Лосского тоже перенесла акцент с «как» на «кто», что мы используем как удобное эвристическое сокращение). Реконструируя ход самого Григория, можно сказать так: [[Глоссарий#^gloss-ipostas|ипостась]] указывает на «как», а не на «кто», — Отец рождает, Сын рождён, Дух исходит. Здесь работает не личностно-психологическая разница, а логика модусов происхождения [[#^bib-16|[16]]]. Не совсем точный русский калькированный синоним «**Лицо**» пришёл к нам, по-видимому, через латинское *persona* (через Тертуллиана и Августина). В греческой патристике термин πρόσωπον (*prosopon*) изначально означал «маска», но в тринитарном догмате постепенно стал использоваться как синоним ипостаси. У Григория Нисского термин «[[Глоссарий#^gloss-ipostas|ипостась]]» более точен и предпочтителен. Григорий Нисский тоже иногда использует πρόσωπον, но подчёркивает, что речь идёт об уникальном существовании, а не о роли или маске [[#^bib-16|[16]]]: > Ибо не три Бога исповедуем, но одну сущность, отличающуюся в ипостасях, или, как говорят некоторые, в лицах (πρόσωπα). Огрубляя, можно сказать, что «Лицо» — это тот же «кто» в Боге, как Он нам явлен феноменологически (то есть «в энергиях», согласно другому святителю Григорию — Паламе [[#^bib-7|[7]]], писавшему через тысячу лет после Нисского, у которого это не было эксплицировано). --- ==Как эта структура может соотноситься со структурой четвероякого объекта у Хармана? Велик соблазн уложить одну решётку в другую узел в узел: усия — это RO, ипостаси — RQ, теофании — SO, энергии — SQ, только каппадокийцы ещё не освоили нотацию. Этого соблазна мы избежим. Поэлементный перевод превратил бы Троицу либо в три самостоятельных объекта (тритеизм), либо в один объект с тремя масками (модализм Савеллия) — обе цены неприемлемы. Четверица не моделирует Троицу и на это не претендует.== ==Зато сквозь одну решётку в другой слышны две — и только две — структурные рифмы. Первая: апофатическая недоступность усии (Бога мы не знаем по сущности) звучит в унисон с изъятостью реального — сердцевина не даётся прямо ни там, ни тут. Вторая: явление Бога в энергиях ничего не отнимает у Источника, как чувственный профиль не исчерпывает реальный объект. Здесь же слышен и запрет на модализм: Лица не сводятся к своим историческим явлениям, подобно тому как SO не истощает RO. На этих двух нотах сходство кончается, не доходя до догматической арифметики.== --- ==О границах забывать тоже не станем. У Хармана ровно четыре узла. У Троицы — динамика «одна усия, три ипостаси», и различие Лиц в ней не иерархично, но лично-неповторимо. И главное про их единство: харманианские объекты сцеплены викарным посредничеством, а Лица соединяет [[Глоссарий#^gloss-perihorezis|перихорезис]] — любовное взаимопроникновение, которому в плоской онтологии аналога нет.== ==Поэтому всё сказанное — эвристическая аналогия, а не богословский тезис: она ни к чему не обязывает, кроме терпеливого со-чтения одной решётки сквозь другую. В таком со-чтении видно, что православная триадология и сама давно мыслит многоуровневую сокрытость, а четверица на богословском фоне выглядит менее произвольной. Харман тут — оптическая решётка, наведённая на догмат; в тайные каппадокийцы он не нанимался.== --- Можно возразить, что само введение тринитарных категорий — «общей сущности» и «ипостасей» — делает ООО губительную инъекцию того самого платонического универсализма, от которого эта онтология стремится избавиться. Для Хармана у реального объекта нет и не может быть «общей природы», а любое словесное «три ипостаси, одна усия» выглядит буквалистским описанием, претендующим исчерпать тайну, превратив Бога в плоскую формулу. ==Но возражение бьёт мимо, если помнить, что мы делаем. Усию мы не превращаем в универсалию (платонову общую природу) и не превращаем ипостаси в три отдельных объекта. Мы вообще ничего не переводим в четверицу: усия в этом со-чтении — апофатическая недоступность, а не род, под который подведены три экземпляра. А единство Лиц в перихорезисе и подавно не имеет в ООО двойника: викарная сцепка объектов холодна и внешне-посредническая, перихорезис же — взаимное вмещение в любви. И «одна усия, три ипостаси» — не плоская формула, исчерпывающая тайну, и не музейная экспликация к инсталляции Джозефа Кошута [[#^bib-17|[17]]] «Один и три стула»; это исповедание, которое указывает, не схватывая.== --- ## Четвероякий демон, а также материя, которой нет Чтобы наша четверица не осталась формальной схемой, протестируем её на двух классических примерах подмены. Демон Декарта [[#^bib-18|[18]]] — фигура радикального скепсиса, но нам важен не его дурной характер, а сама возможность систематической подмены, независимо от того, знаем мы о ней или нет. Поймаем его и четвертуем по Харману. Демон как RO — не персонаж и не аллегория, а онтологический индивид, действующий «вне сцены» и потому изъятый. Его [[Глоссарий#^gloss-realnye-kachestva|реальные качества]] — ненаблюдаемость, каузальная хитрость (вмешательство не в вещи, а в медиаторы между вещами и опытом), [[Глоссарий#^gloss-metastabilnost|метастабильность]]: он может молчать годами, чтобы однажды включиться в узловой точке сети. Мы используем фигуру «демона» как модель реального объекта — это не психография персонажа, а онтологический узел, чья [[Глоссарий#^gloss-izyatost-withdrawal|изъятость]] и позволяет перестраивать профили явления. Из этого демонического корня вырастают чувственные объекты — оформленные феномены: декартовский злой гений (как мысленный эксперимент для проверки радикального сомнения), Архитектор из «Матрицы» [[#^bib-19|[19]]] — фигура, которая встраивает фальшь прямо в структуру знака. Все они — SO с характерными SQ: вызываемая ими эпистемологическая тревога, наш эффект недоверия к феноменальному миру, пластичность реальности, которая предъявляется нам как данность. Демон, строго говоря, не уничтожает объект — он *меняет профиль явления*: SO остаётся операционально целым в опыте, но его состав и границы уже перенастроены; мы работаем с целым, которое *не то*. Чувственная реальность становится симулякром, и мы начинаем оперировать ложными SO, принимая их за настоящие. Именно так ведёт себя Архитектор: он — не вся Матрица, а интерфейс между реальным устройством симуляции и нашим опытом — Нео или нашим. К популяции таких объектов-подмен — мифу как реальному объекту, объектам-призракам, паразитам и симулякрам — мы вернёмся в главе [[8. Сети без паука|«Сети без паука»]], где из четверицы вырастет целая [[Глоссарий#^gloss-semioticheskaya-onto-ekologiya-soe|семиотическая онто-экология]]. --- Последнее уточнение касается формы. Современная физика никогда не сталкивается с ὕλη (сырой материей), а только с экспериментальными эффектами (масса, заряд, спин) и моделями взаимодействий. Отсюда нельзя безнаказанно вывести целую метафизику структурного реализма — мы пока делаем более скромный ход. «Материальность» в опыте дана как способ доступа, заданный измерительным прибором и практикой обращения. Если отбросить ὕλη, объект не создаётся из бесформенного материала, а собирается из подобъектов, которые в целое привносят свои собственные формы и причинно-следственные мощности. Выражаясь языком дизайна, артефакт — объединение автономных участников; пассивной глыбы, ожидающей придания формы, там попросту нет. Реальность и все её причинно-следственные связи мы поэтому ищем в форме — в конфигурации мощностей RQ и допустимых манифестаций SO/SQ, — обходя представление о материальном субстрате как последнем мокром дне мира. Это тоже перенос, без претензии на школьное изложение Аристотеля или Канта. Например, «100 реальных талеров» и «100 воображаемых талеров» Канта [[#^bib-20|[20]]] у самого Канта работают против онтологического доказательства: существование не прибавляет понятию нового предиката. Мы берём этот пример боковым зрением. В нашем аппарате это два разных объекта с различными каузальными траекториями: одни талеры покупают хлеб, платят долг, оставляют бухгалтерский след; другие делают всё это только в воображении и потому действуют иначе. Тождество интерфейса денег не гарантирует тождества денег как RO; апелляция к «сырой природе» часто маскирует тихое переподписывание форм между аппаратами. Этот принцип нам ещё пригодится: если «тот же» объект сохраняется лишь внутри одной установки — это профиль, а не вещь; если одна и та же реальная форма переживает перенос в соседний аппарат, перед нами RO с устойчивыми RQ-инвариантами. --- ## Орех наизнанку Вернёмся к нашему **чёрному гиперспекулятивному ореху** — модели объекта, вывернутой наизнанку. Как правило, говоря о скрытых и проявленных аспектах вещей, используют образ вложенности — но при этом невидимое внутреннее всегда вложено в видимое внешнее. Мы же инвертируем эту метафору: [[Глоссарий#^gloss-chernaya-skorlupa|чёрная скорлупа]], снаружи покрывающая орех, — это и есть скрытая, принципиально непостижимая реальность объекта, то, что Харман называет «изъятым реальным» [[#^bib-5|[5]]]. Орех запечатан в своём собственном *пока-ещё-отсутствии*. Когда Харман говорит, что каждый объект заключён в свою «собственную маленькую коробку», он, вероятно, имеет в виду интуитивный образ чего-то тёмного, запертого в светлый ящик. Но для нас эта коробка черна, а её содержимое сияет. В принципе, вопрос лишь в том, как мы рисуем модель: физически привычно считать, что подсветка снаружи освещает скорлупу, а внутри — тёмное ядро. Но обратная метафора — «[[Глоссарий#^gloss-chernaya-skorlupa|чёрная скорлупа]] и сияющее ядро» — может показать, что мы так и не «видим» реального бытия ореха, а чувственно контактируем только с частичным выражением его качеств — но лишь после того, как он будет расколот. Уточним эту темпоральность — она и снимает мнимое противоречие. У ядра три состояния, а не одно. До прокола, в запечатанном пузыре нигредо, оно не темно и не светло: это **му**, чистая до-феноменальная потенция, где различия тьмы и света ещё нет. Прокол и есть рождение этого различия — в нём ядро впервые вспыхивает светлее тёмной скорлупы, выпуская феномен наружу. И лишь в эсхатологической перспективе полярность перебрасывается ещё раз: свет уходит вовне, а тьма-память оседает внутрь. «Сияющее ядро» — это ядро в миг прокола. Можно сказать, что чувственное **процессуально** (возникает только во взаимодействии объектов), а реальное **субстанциально** (стабильно, скрыто, неизменно в своей сущности). То есть когда мы раскалываем чёрную скорлупу реального, она на самом деле — внутри пространства, которое Харман называет **метафизическим вакуумом**, а мы будем называть **нигредо-миром** — и остаётся непроницаемой и неповреждённой, сколько бы раз мы ни «кололи» орех объекта, извлекая из него чувственные проявления. --- Харман везде подчёркивает, что любые спекуляции о скрытой реальности объектов могут быть только метафизикой: любые попытки залезть внутрь объекта и описать его «из него самого» обречены на карикатурность. Мы же делаем довольно наглый шаг, от которого он воздерживается: заручившись богословско-мистическими основаниями, дерзаем описывать нигредо-мир изнутри, через само небытие, которое по сути и является для нас реальным состоянием объектов. Наша модель — это попытка добавить в OOO-суп чёрного перцу «теологии творения из небытия (*creatio ex nihilo*)». Эта позиция действительно гиперспекулятивна, поскольку мы не просто пытаемся концептуализировать сокрытое, а ныряем в эту кипящую тьму сами. Каким на вкус окажется наше чёрное ореховое харчо, мы узнаем в конце книги (см. главу [[32. Альбедо|«Альбедо»]]). <mark style="background: #FFB86CA6;">У этой модели должна оставаться возможность провалиться, иначе перед нами окажется несмываемый грим, философским инструментом уже не работающий. Чёрная пена действует, пока различает потенциальное, дремлющее, мёртвое, отсутствующее и явленное, показывает неодинаковые переходы между ними и меняет способ обращения с формой; проверяется это четырьмя вопросами — сохраняется ли различие потенциального и явленного, есть ли событие перехода, остаётся ли после перехода шрам исходной изъятости и позволяет ли модель провести различие, которого без неё провести нельзя. Если любой предмет без остатка превращается в пузырь, любое событие — в прокол, а всякая перемена — в выдох, модель перестаёт что-либо отбирать и объяснять: она всего лишь перекрашивает мир в наш любимый цвет. В таком случае её следует выключить, как перегретый атанор, и открыть окно.</mark> --- ## Онтоизм: лестница модусов ==Сделаем честный шаг, который обычно проскакивают. Из того, что мир устроен как пена сосуществующих модусов бытия и небытия, ещё не следует, что с ним надо обходиться как-то по-особому: онтология описывает наличное, а долженствование из неё само собой не вытекает. Мост между описанием и долженствованием мы проложим руками. Иерархия, ставящая сущее выше не-сущего, вычитывается вовсе не из вещей — её за вещи решают. Это привычка взгляда, к самой пене не относящаяся. А раз дело в решении, его можно принять иначе. И у иного решения есть прецедент рангом выше любого нашего: Бог, как мы увидим через несколько страниц, Сам сходит по лестнице модусов вниз, в небытие и в смерть, — кенозис и есть отказ от онтоистской привилегии, показанный с самого верха. Этику небытия мы добываем отсюда, из этого прецедента — голого описания пены для неё мало. Честно добавим: эта этика имеет тот же гиперспекулятивный статус, что и наш богословский этаж. Вне христианского регистра остаётся более сухой довод: актуальное сущее само держится на возможности не быть, на долгах перед дремлющим, мёртвым и не-случившимся; поэтому абсолютная привилегия наличного калечит саму работу с формой.== ==И сразу разведём два смысла, которые ниже легко слипнутся. Онтоизм-тезис — метафизическое предпочтение присутствия (Парменид, Ансельм). Онтоизм-машина — социальная оптика, криминализующая непрозрачность (с ней мы столкнёмся у Фуко). Вторая выросла на первом, оставшись с ним в родстве, но не в тождестве. От тезиса к машине мы перейдём осознанно, проговорив переход вслух.== Перед тем, как продолжить возиться с чёрной пеной, отступим на полшага и посмотрим, какие иерархии мы приносим с собой в эту операционную. Сексизм утверждает превосходство одного пола над другими; спесишизм, как сформулировал его Питер Сингер [[#^bib-21|[21]]], — превосходство одного биологического вида (нашего, разумеется) над всеми остальными. Оба «-изма» — это машины распределения онтологического достоинства: одни голоса слышны, другие приглушены, третьи и вовсе не считаются голосами. Под ними лежит более древняя и куда менее обсуждаемая иерархия — превосходство сущего над не-сущим. Назовём её **онтоизмом**. Парменид первым объявил: бытие есть, небытие не-есть [[#^bib-22|[22]]]. Этот жест выглядит как естественная логическая аккуратность, но на деле учреждает самую долговечную дискриминацию в истории западной мысли — поражение в правах всего, что не дотянуло до полноты присутствия. Ансельмово онтологическое доказательство [[#^bib-23|[23]]] доводит принцип до апофеоза: бытие записано в перечень совершенств; тот, кто существует, уже потому превосходит того, кого нет. Бог *должен* существовать просто потому, что несуществующий Бог был бы хуже существующего. Небытие здесь оказывается чем-то вроде нравственного порока. Та же аксиома работает и в нашей бытовой речи, где «состоявшийся человек» противопоставлен «несостоявшемуся», а проекты делятся на «реализованные» и «оставшиеся в столе», как будто реализованность сама по себе обеспечивает моральное превосходство. Любопытно, что [[Глоссарий#^gloss-apofaticheskoe-bogoslovie|апофатическое богословие]], на которое мы опираемся, упраздняет эту шкалу: у Псевдо-Дионисия [[#^bib-2|[2]]] Бог *превышает* категорию бытия и потому не вписывается ни в столбец «есть», ни в столбец «нет» — Сверхсущее обесценивает саму бухгалтерию, в которой Ансельм пытался Его расчислить. --- Вместе с Харманом [[#^bib-5|[5]]] (и другими помощниками) мы строим лестницу модусов: всё, **всёчка**, действующие объекты, **дремлющие объекты**, **мёртвое-для-нас**, **ничтóчка**, ничто. С виду это нейтральная инвентаризация состояний, однако, присмотревшись, мы увидим лестницу привилегий. На её верхней ступени стоит сущее-действующее: то, что есть и при этом непременно бодрствует. Чуть ниже — сущее-дремлющее: оно ещё вставлено в свой онтологический слот, но временно выпало из сцепления с миром. Ещё ниже — сломанное: то, что обнаружило собственное бытие именно в момент отказа служить [[#^bib-3|[3]]] (хайдеггеровский молоток или забытая в оперативной памяти резидентная утилита, *вдруг* напомнившая о себе ошибкой; см. главу «Метаюзинг и хаотехника»). Под ним — феноменально мёртвое: то, что больше не отвечает как прежний объект, но продолжает давить остатками, следами и чужими новыми сцепками. *Siste, viator! Lege, memento.* Здесь стоит задержаться: западная мысль не просто отказала в праве на голос мёртвому телу, но объявила его парадигматическим *non-subject*'ом, всё ещё присутствующим в мире (труп занимает место в пространстве), но полностью лишённым агентности. Анатомия, медицинское рассечение, некрополь, танатография — весь этот вектор знания есть отчаянная попытка переговорить с тем, что ниже действующего объекта: с трупом как чистой *пассивностью*, той ступенью, где прежняя вещь перестаёт отвечать как вещь и становится *остатком*. Для философии, стремящейся к **онто-дезертирству**, труп — главный учитель именно в этом практическом, феноменологическом смысле; в строгой онтологии Хармана он скорее указывает на разрыв, чем спокойно проживает на отдельном этаже. Ещё ниже — ничто нехватки, *nihil privativum* [[#^bib-20|[20]]], «ничего как отсутствие всего», в соответствии с немного саркастической строчкой Дмитрия «Хаски» Кузнецова [[#^bib-24|[24]]]. И в самом низу — никогда-не-бывшее. *Nihil negativum* у Канта означало логически невозможное — самое бесплодное из всех «ничто». Мы, вслед за Киотоской школой [[#^bib-25|[25]]], вернём ему некоторую фертильность: **дзеттай му** (絶対無) оказывается чистой тёмной потенцией, из которой иногда — если повезёт — что-нибудь выныривает. --- Эта конструкция, между прочим, не монолитна: небытие само имеет фрактальную структуру (со всей осторожностью, с которой мы будем употреблять слово «фрактал»; ниже мы ещё развернём нужную оговорку). Это не одно ничто, а множество «ничт», вложенных друг в друга: чёрная лестница, где каждая ступенька небытия вмещает в себя мини-лестницу, а та — ещё миллион микро-ступеней. Ниже каждого уровня нечтойности — есть ничто, которое ещё ничтойнее (точнее сказать, его *ещё-сильнее-нет*). [[Глоссарий#^gloss-chernaya-pena-chp|Чёрная пена]] не имеет дна, и это её онтологический стиль, а не дефект структуры. Современная версия онтоизма устроена ещё прямолинейнее: хайдеггеровский **постав** (*Gestell*) [[#^bib-26|[26]]] превращает любое сущее в ресурс (*Bestand*), а то, что не годится в ресурс, для технического раскрытия мира попросту не существует. Дремлющее, мёртвое и не-бывшее списываются в архив непригодного. Но архив непригодного, как известно всякому, кто работал с подавленным, копит давление: то, что онтоизм исключил из легитимного бытия, не исчезает, а уходит в тень, накапливает собственную агентность и возвращается в модусе *Unheimliche* — **[[Глоссарий#^gloss-tsukumogami|цукумогами]]** (付喪神 — старые предметы, после столетия службы обретающие душу и волю), призраков, симптомов или ошибок системы. Дремлющее и мёртвое образуют теневое сообщество не-вещей, чья власть тем больше, чем тщательнее её игнорируют. Эта отбракованность и есть предварительное условие для **нигредо** — алхимической фазы, где всё распадается на молекулы, теряет форму и назначение, превращается в чёрную массу. Путрефакция, по Юнгу [[#^bib-27|[27]]] и средневековым алхимикам, есть *необходимое разложение*, из которого может родиться трансмутация. Онто-дезертирство, отказ от привилегии сущего, неминуемо начинается здесь, в чёрной кухне небытия, где больше нечего терять и всё возможно. --- Донна Харауэй в книге «Оставаясь со смутой» [[#^bib-28|[28]]] настаивает, что никто не выживает в одиночку внутри *хтулуцена* (этим словом она называет эпоху перепутанных линий и обрушившихся иерархий; происходит оно, кстати, не от лавкрафианского Ктулху, а от слова «хтонический» и от калифорнийского паука *Pimoa cthulhu*). Виды, твари, машины, мёртвые и нерождённые становятся друг другу *нужны*. Её рабочая формула: *making kin*, заводить сородичей вне готовых таксономий, *симпоэтически*, в *становлении-с* (*becoming-with*). Если перенести этот жест через онто-границу, получится, что сущим нужны не-сущие, как и не-сущим нужны сущие. Без мёртвых, без дремлющих, без никогда-не-бывших живое оказывается одиноким, как лампа в пустой комнате, которая бесцельно светит никому. Но и наоборот: без живых небытие немеет и не может даже хотя бы заявить о себе как о небытии. Поэтому нам кажется, что способ распределения онтологического достоинства имеет смысл переконфигурировать, заменив иерархию **анарх-акторной сетью**, где все голоса звучат *одновременно* без чина и ранга. Анарх-акторная сеть — утопия, где привилегия сущего попросту упраздняется. Леви Брайант [[#^bib-29|[29]]] формулирует так: вещи незаменимы именно потому, что случайны и могли бы *не быть*. Достоинство сущего восходит к его встрече с возможностью собственного отсутствия, а не к самой актуальности, поэтому работа со способностью вещей *не быть* — пожалуй, одна из главных задач любого, кто работает с формой (к этому мы ещё вернёмся, потому что наша война с онтоизмом ещё не закончена). --- ## Режимы изъятости Объект может быть изъят в нескольких разных режимах. Первый режим — [[Глоссарий#^gloss-izyatost-withdrawal|изъятость]] *материальной необратимости*. Действительный объект — палка, кварк, чернильное пятно — изъят через собственную физическую структуру: его прошлое запечатано в нём самом, недедуцируемо из текущего среза, но физически *в нём*. Второй режим — [[Глоссарий#^gloss-izyatost-withdrawal|изъятость]] *распределённая*. Устойчивое вымышленное существо — например, Шива или Крампус — хранит свою историю не в себе, а в сетке умов, мифов и иконографий, и каждый узел этой сетки тоже изъят, но со своей стороны. Тут важно не переиграть в сравнительную мифологию. Для Шивы можно говорить о Пашупати — «владыке животных» и одном из древних шиваитских имён; для Крампуса такой прямой генеалогии нет: он принадлежит альпийскому фольклорному комплексу спутников святого Николая, с возможными дохристианскими тенями, но без доказуемого индийского предка. Значит, общий [[Глоссарий#^gloss-substrat|субстрат]] здесь не историко-религиозный, а иконографический и операциональный: рогатая животная маска, зимняя/хтоническая функция, наказующая или пастырская власть над нечеловеческим. Он извлекается не из одного изображения, а из распределённой сети сходств, страхов и практик. Третий режим — [[Глоссарий#^gloss-izyatost-withdrawal|изъятость]] *эффекта*. Черноволосая дама-призрак из фильма «Звонок», голос в рекламе, мем в ленте — существуют как тонко настроенные пакеты символов, чьё ядро лежит не в них, а в умах, которые они активируют; их тьма заёмна, но от этого не менее реальна. --- Зачем это разнесение? Оно показывает, что плоская онтология не утверждает онтологического равенства всего со всем, а описывает общий формальный признак — недоступность ядра из периферии, — реализуемый в разных режимах. Поэтому, кстати, в нашей книге к одной нижней ступени онтоистской лестницы стянуты такие разные обитатели: материально-мёртвое, фольклорно-забытое, символически-эффективное. Все они изъяты, но каждый по-своему. Стоит, между тем, добавить, что харманианская изъятость [[#^bib-5|[5]]] есть, помимо прочего, тихий, но решительный отказ от онтоистского императива. Изъятый объект не выкладывается в полноте присутствия и не подтверждает свою реальность достаточным числом проявлений; он, пожалуй, даже немножко прячется. Объекты, которые мы любим больше всего — те, в которых есть что-то для нас непрозрачное, — самим способом своего существования намекают, что быть-в-полноте — не единственный приемлемый способ быть. Возможны и другие формы. --- ## Я и ты (или Ты) Поговорив том, что всякому сущему полезно заводить сородичей в небытии, коснёмся ещё раз харманианского *полипсихизма* — способности объектов входить в коммуникацию. Воля к коммуникации, например, так называемое сознание, всегда направлена на что-то (она *интенциональна*) и потому не имеет органа, чтобы ощутить как нечто сущее *чистое ничто* (*[[Глоссарий#^gloss-nihil-negativum-lat-otritsatelnoe-nichto|nihil negativum]]*). Ничто она воспринимает только в виде, оформленном в какое-то «присутствие отсутствия», в нехватку чего-либо ([[Глоссарий#^gloss-nihil-privativum-lat-chastnoe-nichto|nihil privativum]]). Как зрение привычно достраивает слепое пятно на глазном дне, так и ум всегда дорисовывает что-то там, где зияет отсутствие. Онтологическая дыра, проходя через интенциональный экран, обретает черты. Что, например, такое «я»? Что обладает «я», а что — нет? С точки зрения объектной онтологии «я» — изъятое ядро вещи, та сердцевина, что недоступна никакому внешнему взгляду и непрозрачна даже себе самой (Харман называет его RO, реальным объектом). Однако для современной нейронауки, процессуальных онтологий и для буддизма «я» — это турбулентный дхармический поток, гетерогенная толчея бессчётного количества акторов, гипо- и гипер-акторов. Томас Метцингер, например, называет это *эго-туннелем*, буддизм — *анатманом*. Так-то оно так, но ведь это и есть тот самый «[[Глоссарий#^gloss-dvoynoy-sryv-duomining|двойной срыв]]», от которого предостерегает Харман, *duomining = undermining + overmining*. [[Глоссарий#^gloss-realnyy-obekt|Реальный объект]] не сводится ни к своим частям, ни к своим отношениям. Непрозрачность — это онтологическое *достоинство* объекта, а вовсе не его дефект. «Я» — ни одна из дхарм, ни их сумма, но та самая недоступная из периферии сердцевина, способная уклоняться от отношений — но *способная и вступать в них* через замещающие медиаторы — то есть, отвернувшись от себя, повернуться к другому и сказать ему «ты» или «Ты». В богословии, как было сказано выше, то же место называется ипостасью. Если дерзновенно соединить ООО с православным богословием, то «я» — это экран, на котором безличное переводится в личное, а [[Глоссарий#^gloss-izyatost-withdrawal|изъятость]] оборачивается способностью отозваться. Некоторый угол зрения, под которым вещь вообще может оказаться кем-то для кого-то. Именно здесь мы вынуждены отойти от естественной харманианской модели, согласно которой объект предъявляет миру яркую, доступную поверхность чувственных качеств, а внутри прячет тёмное изъятое ядро. У нас (см. предыдущую главку «Орех наизнанку») всё иначе. Скорлупа объекта тёмна: он *даётся* миру как непрозрачный. Внутри же — не ещё более глубокая тьма, а *пустота*: **му** (無), чистая потенция феноменального, зародыш трансмутации. Его ядро свободно быть *пустым*, а не тёмным, — местом, где ещё ничего нет, но всё возможно. Вывернув наизнанку харманианскую четверицу, мы добились того, чтобы [[Глоссарий#^gloss-rastvorenie-solve|растворение]] самости в потоке не компрометировало ни харманианской изъятости объекта, ни определения «я» как ипостаси, способной, сказав другому «ты», произвести *материально-дискурсивный [[Глоссарий#^gloss-agentnyy-razrez-agential-cut|агентный разрез]]*. Этот последний термин принадлежит Карен Барад [[#^bib-30|[30]]]. О ней мы ещё разберёмся позже. --- ## Чёрная маска и дисциплинарный свет Вернёмся к борьбе против онтоизма. Если бытие — привилегия, то отказ от неё есть фигура богословски очень знакомая: это **кенозис**. Апостол Павел писал, что Христос «опустошил» (ἐκένωσεν) Себя, приняв образ раба (Флп. 2:7) [[#^bib-31|[31]]]; восточно-христианская традиция продлевает этот жест до самой нижней точки — Великой Субботы и сошествия во ад, где Бог встречается с теми, кому, по парменидовскому счёту, было отказано даже в праве *быть*. Апофатическое отступление в не-сущее и кенотическое нисхождение в тварь оказываются одним и тем же жестом, наблюдаемым с двух этажей: онтологического и антропологического. Бог, отступая в апофазу и небытие и — параллельно — в смерть и во ад, *первым* нарушает онтоистскую иерархию, спускаясь по той самой лестнице модусов, которую Парменид заложил, а Ансельм забетонировал. Богословие Великой Субботы у Бальтазара [[#^bib-32|[32]]] (*Mysterium Paschale*) — ровно про это: Бог проходит весь путь вниз по онтоистской лестнице до самого нижнего этажа. «Бог не существует — Бог настаивает» (формула слабой теологии Джона Капуто [[#^bib-33|[33]]]; к ней мы ещё вернёмся в главе [[30. Слабый дизайн|«Слабый дизайн»]]) — это и есть формула онто-дезертирства. Отказ от онтоистской привилегии оказывается теологически санкционированным. У него есть прецедент, и прецедент этот рангом повыше любых наших. Странным образом нисхождение Бога перекликается с уже не теоретической, а вполне бытовой привычкой одеваться в чёрное (свойственной, например, нам, кто пишет эти строки). Чёрная одежда есть знак отказа от онтоистской привилегии: тот, кто её носит, выводит себя из парада ярких сущих и солидаризируется с теми, кому в этом параде места не нашлось — с тенью, с фоном, с дремлющими и мёртвыми: <small>Песни нелюбимых Песни выброшенных прочь Похороненных без имени Замурованных в ночь Песни перечеркнутых Песни сброшенных на лёд Песня больше не нужных Звучит здесь, не перестаёт</small> [[#^bib-34|[34]]] Структурно это аналогично *киборгу* в понимании Харауэй [[#^bib-35|[35]]] — гибриду человеческого и нечеловеческого в одном организме, только тут мы имеем дело с гибридом сущего и не-сущего. Пригодиться нам может и понятие *нежити* или *undead*, живого мертвеца, зомби из поп-культурной демонологии. Наконец, вспомним, что ядро христианского монашеского этоса — «смерть для мира»: монах онтологически уже-мёртв (хотя онтически вполне жив). --- Но возникает парадокс: тот, кто проповедует онто-дезертирство, делает это с верхней ступени лестницы, оставаясь *в сущем* . Наверху не слышно нижних. Это древняя апофатическая проблема в новом обличье: как говорить о том, чего нет, и потому говорить не о чем? Ведь сам факт говорения неизбежно будет предательством содержания «речи в пользу онтологически бедных». История показывает, что право *говорить о* непривилегированном, о нечеловеческом, о мёртвом всегда присваивают себе как раз те, кто имеет привилегию стоять на верхней ступени лестницы. Западная мысль, включая нашу собственную критику онтоизма, отмечена нестираемой печатью колониализма; в том и числе пишущий эти строки видит себя антропным субъектом наблюдения, который затем гуманно *даёт голос* тому, кто этого голоса якобы был лишён. Это может оказаться очередной формой того же насилия. Истинное онто-дезертирство потребовало бы не просто критики этого положения, но отказа от права говорить за других. Возможно, ответ один: надо признать собственную ложность. Чёрная маска, чёрное платье, тьма в риторике — признание того, что говорящий сам по себе уже гибрид, который уже *становится-с* тем, о ком говорит, а не попытка спуститься к подножию лестницы. Это позиция будет точкой *сочувствия без понимания* — отказа от привилегии быть и быть-явленным, быть-понятным и быть-понимающим. «Антикосмический гностицизм», исповедуемый более или менее сознательно, например, частью *black metal* сцены, доводит эту позицию до логического (и в чём-то комического) предела: космос как упорядоченное царство сущих объявляется тюрьмой, а свобода ищется на стороне распада, тьмы и не-бытия. Визуальный манифест этого — чёрные маски участников Mgła и подражателей: портативные чёрные дыры, владея которыми, человек добровольно отказывается от собственной актуализированности. Это можно прочитать как карнавальную перверсию или эстетическую позу; нам интереснее прочтение этого как серьёзной попытки обжить ту нижнюю ступень лестницы, на которую онтоизм ступать брезговал. К этому жесту мы ещё вернёмся в главе «Маска наизнанку». --- И больше того. Онтоизм — это не только иерархия модусов, но и дисциплинарный механизм, агрессивный в отношении тьмы со стороны *света*. *Светлый* дискурс — институциональный, общественный и просвещенческий — квалифицирует непрозрачность как преступление. Он не просто отказывает нижним этажам лестницы в праве голоса, но и активно *криминализирует* их, превращая в фигуры, оправдывающие необходимость в репрессивном надзоре. Архетипический пример — Цинциннат Ц., главный герой набоковского «Приглашения на казнь» [[#^bib-36|[36]]]: его судят и казнят именно за *непрозрачность*. Подсудимый виновен в самом способе быть, а не в каких-либо действиях. Фуко [[#^bib-37|[37]]] показал, как дисциплинарное общество XVIII–XIX веков формализует фигуру преступника, извращенца, безумца; стоит добавить, что эта формализация хронологически совпадает с торжеством секуляризованной онтоистской аксиомы: бытие = ясность, прозрачность, поднадзорность (конечно, совпадение по времени само по себе ничего не доказывает; мы предъявляем его не как причинную связь, а как повод разглядеть структурное родство двух машин). Маньяк, серийный убийца, террорист в современной поп-культурной демонологии — крайние формы той же логики: тёмно-личное демонизируется, чтобы оправдать всепроникающий свет. Уточним ещё раз, чтобы не быть превратно понятыми: речь о другом — сам *образ* маньяка как онто-фигуры (а не конкретного человека) производится светлым дискурсом ради собственной легитимации. Здесь онтоизм смыкается с тем, что Фуко называл *биовластью*, — и обнаруживает у себя политическое тело. Это уже не Парменид, благочестиво отказывающий небытию в логических правах, а машина, систематически производящая «тёмно-личное» как фигуру угрозы, чтобы оправдать собственное право светить во все углы. Антикосмический жест, описанный выше, — чёрная маска Mgła — отвечает не только Пармениду, но и этой машине: *я отказываюсь быть просвечиваемым*. Чёрная маска — персональная зона непрозрачности, отвоёванная у всевыжигающего света. --- Сделаем ещё одно неприятное признание. Используя слова *Unheimliche*, *подавленное*, *тень* и весь сопутствующий инструментарий, мы говорим на языке самой дисциплинарной машины. Психоанализ — фрейдовский, в значительной мере и юнгианский — устроен как программа просвечивания тёмного-личного: подавленное должно быть осознано, тень — интегрирована в Самость, бессознательное — переведено на язык речи и встроено в социализованный субъект. *Wo Es war, soll Ich werden*. С точки зрения, которую мы только что обозначили, это родная сестра инквизиции: то же требование признания, то же принуждение к проговариванию, та же конечная цель — сделать частное прозрачным для нормы. Психоанализ оказывается утончённой версией исповедальни, кушетка — мягкой версией пыточного станка. Конечно, на кушетку приходят добровольно и за избавлением от собственной боли, а не под конвоем; но общей у этих машин оказывается не цель и не мера насилия, а грамматика — требование проговаривания как условия нормализации. Что мы с этим делаем? От словаря мы отказываться не станем — за его пределами лежит только молчание, а мы пишем книгу и стараемся не ныть. Но мы можем последовательно переписать его в нигредо-ключе. Тень в нашей версии не интегрируется в юнгианскую Самость — Самости как готового светлого целого у нас просто нет; есть ансамбль изъятых объектов с пустыми ядрами, и тень остаётся одним из таких ядер, не подлежащих освещению. Подавленное у нас не возвращается в речь, чтобы быть проработанным, — оно возвращается как отказ инструмента служить, как сбой композиции, чтобы свидетельствовать о нижних этажах онтоистской лестницы. *Unheimliche* — онтологический режим, в котором живут вытесненные модусы, а не симптом, который надо снять; его задача — длиться. Иначе говоря: фрейдо-юнгианский лексикон работает у нас как картография тьмы. Это не нейтральная позиция, и она не освобождает нас от подозрения, что мы пользуемся заведомо чужими инструментами. Освобождает только то, что ни чужого, ни своего в этой ситуации, кажется, не существует вовсе. ==Здесь наша полемика намеренно пережимает Юнга — и пережим надо обозначить. Его Самость не является готовым светлым целым, куда аналитик складывает выстиранную тень. Она включает сознательное вместе с бессознательным и потому не может стать для эго полностью прозрачной: центр психики расположен внутри той области, которую сознание охватить не способно. Даже мандала у Юнга не чертёж окончательно собранного субъекта, а временный символ целостности, превышающей собственное изображение. Значит, расходимся мы с ним не в вопросе, останется ли тьма, — останется, — а в её судьбе. Юнгианская работа ищет отношение с тенью внутри горизонта Самости; нигредо отказывается заранее считать этот горизонт последней рамой и оставляет за тенью право не становиться частью чьей-либо биографии. Кушетка всё ещё может работать как исповедальня, однако это критика терапевтической машины, а не доказательство, будто сама юнгианская модель обещает психике режим «показать все слои» [[#^bib-27|[27]]].== --- ## Пузыри-глаза поплыли по коже ==Прежде чем двинуться дальше, простимся с орехом. Он своё отслужил: показал объект как запечатанную скорлупу с ядром, которое освобождается лишь под ударом. Но орех слишком твёрд и слишком одинок — лежит в вазе наособицу, не касаясь соседей, и годится для одного объекта, а мир им не объяснить. Мир же не насыпан орехами в вазу; он вспенен. Поэтому орех уступает место пузырю: топология та же — тёмная изъятая оболочка снаружи, до-феноменальная потенция внутри, — но пузырь умеет, чего орех не умел: делить стенку с соседом и дрожать от чужого прокола. Дальше мы говорим только о пузырях.== ==С пылинкой пузырь путать не нужно — это образы на разных осях. Пылинка в луче объясняла Сущее в луче Бытия: как нечто становится феноменально явленным, едва его коснётся свет осуществления. Пузырь объясняет другое — изъятость и прокол, тёмную сторону, обращённую к миру. Пылинка осталась там, в начале, при Хайдеггере; сюда, в пену, мы её не тащим.== Итак, наша модель *выворачивает наизнанку* стандартное представление о том, что «внешнее» видимо, а «внутреннее» — скрыто. Найти прямые аналогии этой концепции в западной философии сложно, поэтому обратимся к космофизике. Чёрными дырами называют области пространства, из которых никакой сигнал не может достичь внешнего наблюдателя: ни свет, ни вещество, ни сообщение о том, что там происходит. Их абсолютная чернота — это «тьма внешняя», скрывающая то, что откроется абиссонавту лишь за **горизонтом событий**. Если рассмотреть чёрную дыру как объект, стремящийся захватить и удержать всё, что приближается к ней, то при пересечении горизонта этот захват делается абсолютным и окончательным. Можно утверждать, что это пересечение и есть энтелехия чёрной дыры: её конечное, завершённое состояние поглотителя материи и удержателя информации, который ни за что не проронит ни словечка. Чёрная дыра в физике резонирует с богословским концептом ада — оба суть области абсолютной изъятости, откуда нет возврата. Однако в христианском нарративе о Великой Субботе есть данные о том, что после Крестной смерти Христос сходит во ад, где погружается в абсолютную темноту и аннигилирует её Своим светом [[#^bib-31|[31]]]. Так же как ад, чёрная дыра всё поглощает и ничего не выпускает. За горизонтом событий всё потеряно. Когда Бог вторгается в эту темноту, Он разрушает её, подобно тому, как свет засвечивает фотоплёнку, и тогда проявляются — становятся сущими — зримые образы. А если вспомнить наш образ лучевого пистолета в Божественной руке (с помощью которого в начале текста Он охотился на пылинки, а затем колол орехи), то мы увидим чёрную дыру как некий «пузырь небытия», который Бог прокалывает сияющей иглой, выпуская наружу чувственно воспринимаемое бытие. ==Слово «наружу», впрочем, сказано слишком поспешно. Оно предполагает готовое пространство по обе стороны плёнки — словно бытие только и ждало, когда ему откроют дверь. В 2025 году Лиор Шамир обнаружил в 263 галактиках глубокого поля JADES статистическую асимметрию видимых направлений вращения и среди возможных объяснений упомянул вращающуюся Вселенную, вложенную в чёрную дыру родительского космоса [[#^bib-38|[38]]]. Наблюдение спорно, объяснений у него несколько, а космология чёрной дыры остаётся гипотезой. Нас занимает её топологическая дерзость: мир способен развернуться внутри того, что снаружи выглядит окончательной пропажей мира.== ==Тогда прокол ничего не выпускает в заранее приготовленное «вне». Он учреждает первое внутреннее пространство — различие сосуда, стенки и содержимого, которого мгновением раньше ещё не было. Чёрный пузырь становится атанором онтогенеза: космический сток оборачивается тёмной утробой проявленности. Горизонт событий поставляет лишь образ односторонней недоступности — прокалываемую плёнку, энтелехию и рождение локального сущего добавляем уже мы. Физическая гипотеза остаётся физической гипотезой: мы берём у неё геометрию, оставляя ей доказательства и уравнения.== --- Теперь можно развести тьму, ничто и возникшую между ними границу. Тьма внешняя — это сама [[Глоссарий#^gloss-chernaya-skorlupa|чёрная скорлупа]] или плёнка: изъятое присутствие реального объекта, которое к нам обращено лишь плотной непрозрачностью. Под этой коркой скрыто ничто — сверхплотный, ещё-не-явленный «зародыш» феноменального света. Пока орех-пузырь цел, это ничто свёрнуто, как слепая искра; при проколе оно выстреливает феноменальным протуберанцем. Таким образом, ничто (внутренняя потенция) и тьма (внешний фасад) — две фазы одного онтологического узла: первая — скрытый ресурс, вторая — видимая маска его сокрытия. После вспышки вакуум снова затягивается, возвращая объект к прежней изъятости. ==При проколе [[Глоссарий#^gloss-chernyy-puzyr|чёрный пузырь]] лопается белым потоком — густым фонтаном феноменального света, усеянным чёрными вкраплениями. Сначала они кажутся обломками прежней оболочки, однако, приглядевшись, мы различаем новые пузыри: крошечные полости изъятости, уже возникающие внутри явленного. Свет не успевает излиться, как снова вспенивается тьмой. Белизна здесь означает предельную плотность проявления, но чистой не бывает даже она: каждое ставшее видимым производит собственную непрозрачность. Лопнувший пузырь выпускает не готовый мир, а белый поток, беременный следующей чёрной пеной.== Оглядевшись, мы увидим целые гроздья этих «чёрных пузырей небытия» — своего рода **чёрную пену**, наполняющую Вселенную. Читатель должен понимать, что это весьма торжественный момент, потому что [[Глоссарий#^gloss-chernaya-pena-chp|чёрная пена]] — центральная метафора нашей книги: космическая структура, где каждый пузырь есть запечатанный чёрным сургучом ничтойности контейнер бытия, ожидающий божественного прокола. <mark style="background: #FFB86CA6;">Та-дам! И т. д. Но уточним статус торжества, чтобы никто не принял фанфары за силлогизм. Из харманианской изъятости [[Глоссарий#^gloss-chernaya-pena-chp|чёрная пена]] не следует — ни дедуктивно, ни как-либо ещё; ООО совместима со множеством образов и спокойно обошлась бы без нашего. Пена — модель, которую мы *строим поверх* изъятости, чтобы мыслить в одном топологическом образе сразу три вещи, по отдельности уже знакомые: недоступность реального, потенциальность непроявленного и событие явления. Оправдывается такая надстройка различительной работой, а не логической необходимостью — условия, при которых её следует демонтировать или погасить как огонь в перегретом атаноре, мы выписали несколькими страницами выше и отзывать не собираемся.</mark> Где же мы в этой пене? Человек (наблюдатель — так называемый **[[Глоссарий#^gloss-kartezianskiy-subekt|картезианский субъект]]**) — один из пузырей. Как и другие объекты, человек имеет своё внутреннее бытие, которое становится доступным, когда Бог «прокалывает» его. Можно было бы счесть человека существом с особой способностью к осмыслению и осознанию — интерфейсом между пузырями, — но реляции между объектами-пузырями объективны и не коррелируют с субъектом. Субъект не превосходит и не отличается по онтологическому статусу от других пузырей. Он лишь соотносится с другими пузырями по-своему — говорит им «ты». --- ## Самоподобие без формулы Выше мы говорили о фрактальной структуре небытия: структура чёрный пены такова, что каждый маленький пузырёк встроен в стенку другого пузыря. Здесь, впрочем, требуется оговорка (то самое возражение, которое мы обещали развернуть). Слово «**фрактал**» в строгом смысле подразумевает порождающее правило: рекурсивную процедуру (множество Мандельброта), скейлинговый закон (снежинка Коха), самоподобие как реляцию между частями и целым. Без этой реляции — просто разнообразие, а не фрактальность. И вот что неудобно: если бы пена была фрактальна в этом строгом смысле, у неё имелся бы скрытый алгоритм, генеративная грамматика, — а значит, она перестала бы быть пеной и оказалась бы упорядоченным многообразием, разворачивающимся из единой формулы. Это прямая противоположность тому, что мы хотим сказать. Поэтому уточним. Пена фрактальна не *в себе*, а для наблюдателя изнутри его пузыря (то есть изнутри его самого). Самоподобие, аттракторы, скейлинговая инвариантность — всё это оптические эффекты на внутренней поверхности стенки: иридизирующая плёнка, в которой мерцает несто похожее на полярные сияния, когда мы пытаемся через непрозрачную перегородку разглядеть пену целиком. На харманианском языке: фрактальность — это SQ (чувственное качество), пенность — RO/RQ (реальный объект и его реальные качества). И зазор между ними — не дефект описания, а сама онтологическая работа изъятости. Квази-фрактальная структура пены означает, что наш нигредо-метод должен работать на всех масштабах — от макрокосмического до микроскопического: нигредо-бытие, нигредо-философствование, нигредо-проектирование и так далее (см. также главу [[01-projects/nigredo/Манускрипт/4. Почему же всё-таки нигредо|«Почему же всё-таки нигредо»]]). Заметим ещё только, что метафору чёрной пены можно прочесть как радикализацию слотердайковской **сферологии** [[#^bib-39|[39]]], перенесённую из социально-антропологического плана в онтологический. У Слотердайка пена — метафора социальной фрагментации; наша чёрная пена — онтологическая структура, где фрагментация есть условие существования как такового. --- ## Йог-Сотот, да не тот (и наоборот) Кажется, у чёрной пены есть довольно очевидный литературный коррелят — Йог-Сотот Г. Ф. Лавкрафта [[#^bib-40|[40]]]. ==Это божество — средоточие того, что С. Т. Джоши [[#^bib-41|[41]]] назвал лавкрафтовским «космицизмом». Сам Лавкрафт рисует его дважды. В «Ужасе в музее» [[#^bib-42|[42]]] оно предстаёт «скоплением радужных сфер» (*a congeries of iridescent globes*), а в «Ужасе Данвича» [[#^bib-40|[40]]] — самими вратами: «Йог-Сотот знает врата. Йог-Сотот и есть врата. Йог-Сотот — ключ и страж врат. Прошлое, настоящее, будущее — всё едино в Йог-Сототе».== Визуально — почти буквальное описание нашей космической структуры: пузырящаяся бесконечность, где каждая сфера служит одновременно и ячейкой, и вратами; «ключи и врата» лавкрафтовской теологии оказываются точками викарной каузальности, местами возможного прокола. Харман в *Weird Realism* [[#^bib-43|[43]]] не зря выбрал именно Лавкрафта в качестве маскота ООО: тот стихийно работал со скрытыми объектами и их частичными проявлениями за десятилетия до того, как у этой работы появилось имя. Сходство, однако, требует одной поправки — без неё мы рискуем превратить чёрную пену в очередной аватар лавкрафтовского пантеона, а это обеднит обе стороны сравнения. Йог-Сотот — божество: фигура, у которой есть имя, культ, иконография и (хоть и негативная) теология. [[Глоссарий#^gloss-chernaya-pena-chp|Чёрная пена]] же не есть ни божество, ни сущность; она есть онтологическая фактура, способ, каким бытие пенится небытием. Йог-Сотот единичен, монструозен, тотализирующ; [[Глоссарий#^gloss-chernaya-pena-chp|чёрная пена]] распределена, фрактальна, безразлична. Йог-Сотот вызывает ужас в регистре Ужасного-с-большой-буквы, тогда как [[Глоссарий#^gloss-chernaya-pena-chp|чёрная пена]] скорее производит то, что Юджин Такер [[#^bib-44|[44]]] называет *life-without-living*, — состояние онтологической усталости, *putrefactio* без катарсиса, а не ужаса. Иначе говоря: если Йог-Сотот — персонификация чёрной пены, то [[Глоссарий#^gloss-chernaya-pena-chp|чёрная пена]] оказывается деперсонификацией Йог-Сотота. Лавкрафт даёт нам пену в форме монстра, поскольку иначе её не помыслить в рассказе интенциональному сознанию. Жанр требовал имени и культа, и писатель честно сопротивлялся этому требованию, обороняясь оговорками о «недоступности человеческому рассудку». Нас же интересует как раз то, что остаётся, когда монстра убрать, — сама пузырящаяся фактура без лица. Прибавим к этому ещё одну поправку — против фундаментализации. [[Глоссарий#^gloss-chernaya-pena-chp|Чёрная пена]] — не романтическая метафора хаоса и не [[Глоссарий#^gloss-pervomateriya-prima-materia|первоматерия]], из которой всё «лепится» (это было бы довольно дешёвой метафизикой), и, что для нас важнее всего, не новый универсальный *archē*, занявший место последнего основания там, где Бог уже не дан нам как предмет знания. Иначе мы попались бы в собственную ловушку: распустив центр в онтологической композиции, тут же реставрировали бы его в почти неузнаваемой форме метафизического субстрата под именем «пены». Нет, пена не пузырится внутри вещей как их подлинная глубина и не светится далеко внизу как дно океана, в котором они плавают; она вообще не отдельная вещь — это *режим пористости*, способность объектов размыкаться в недосостоявшееся, неприсвоенное и ещё-не-данное. У неё нет дна именно потому, что она не дно. Говоря о чёрной пене, мы описываем способ, каким бытие истончается небытием, — но этот способ сам не становится последним основанием. --- ## Комната 302 Один из ключевых культурных феноменов для нас — видеоигра 2004 года в жанре survival horror, которая не столько иллюстрирует философские идеи, сколько их порождает. *Silent Hill 4: The Room* [[#^bib-45|[45]]] — не самая успешная игра серии. Впрочем, её, как и все остальные, мы так и не прошли до конца; наверное, потому что нас тогда не интересовали ни азарт, ни сюжет, ни выживание, ни дофамин, ни кортизол, ни адреналин — ничего из того, что обычно ассоциируется с игровым интересом. Нам даже не было страшно. Нас вполне удовлетворила экспозиция и её онтологические импликации: протагонист (то есть вжившийся в его фигуру игрок) заперт в некой странной полости — этой самой «Комнате 302», в одном из пузырей, из которых состоит пена реальности. И вроде бы именно мы являемся начинкой этого странного ореха, который, вероятно, ищут расколоть демонические обитатели «тьмы внешней». Однако эта реальность легко инвертируется, и снаружи, в холодном безграничном вакууме, оказываемся именно мы — маленький картезианский субъектик, лишённый, как полагается, протяжённости, потому что жёстко зафиксирован в своей окованной цепями келии. Это одновременно убежище и западня. Остальной же мир существует лишь постольку, поскольку он оказывается фундаментально недоступен внутри этой вывернутой наизнанку утробы — мир ещё не родился и никогда не родится: он навсегда «онтологически изъят», сказал бы Харман. Короче говоря, в 2004 году за первые полчаса игрового времени *Silent Hill 4: The Room* [[#^bib-45|[45]]] полностью сформировала нашу персональную клаустрофобическую космологию, которая остаётся с нами по сей день — не потому, что её ничто не опровергло, а потому, что она до сих пор остаётся самой работоспособной из доступных нам оптик. --- ## Полный бак Ничто Мир как холодная [[Глоссарий#^gloss-chernaya-pena-chp|чёрная пена]], состоящая из бесчисленных пузырей небытия, — ландшафт непроницаемый и таинственный. Но Бог вносит динамику в этот статичный пейзаж. Его «световая игла», животворящая инъекция бытия, пробивает насквозь чёрную поверхность каждого пузыря, впрыскивая свет в небытие, как врач вводит лекарство в вену пациента, выпуская «чувственное бытие» наружу. Каждый пузырь небытия содержит онтологический потенциал, но, пока он не проколот, потенция не переходит в актуализацию. Ничто *активно удерживает себя в отсутствии бытия*. Вероятно, на это тратится некий «ресурс ничтойности», не подлежащий исчислению. Что может быть таким ресурсом? У Хайдеггера [[#^bib-46|[46]]] Ничто — не просто отсутствие сущего; оно динамическая сила, раскрывающая сущее «в целом» и удерживающая эту раскрытость. В ужасе или подлинной тревоге *Dasein* «бросается» в Ничто и тем самым обнаруживает бытие сущего. Но цена знакомства с Бытием — непрестанная работа самого Ничто, его само-сокрытие и само-проявление. Эта работа не сводится к количеству энергии: это чистый модус, событие-движение, которое не исчерпывается никакими ресурсами, потому что само является условием всякого ресурса. Православная апофатика и западные «слабые теологии» (Капуто) говорят о **кенозисе** — добровольном «обнищании» Бога. Божественность как бы «опустошает» себя, чтобы дать место творению. Тратится полнота, добровольно переведённая в пустоту, — сила, способная делать возможным другое именно тем, что она уходит, — а вовсе не вещество и не энергия. Здесь ресурс бесконечен, потому что черпается из самого акта самопустошения. У Хармана [[#^bib-5|[5]]] в ООО, чтобы оставаться недоступным, объект «платит» тем, что бесконечно производит чувственные профили-феномены. Тратится разница между реальным и чувственным, а не внутренняя субстанция; она конвертируется в непрерывный поток феноменов, которые скрывают и одновременно рекламируют ядро. У ничто такая же экономика: оно никогда не истощается, потому что «платит» нам лишь масками. --- Если перевести тезис на язык физики, ближе всего окажется представление об энтропийном градиенте. Чтобы поддерживать пузырь пустоты, нужно откачивать флуктуации: удаляется информация, энергия же не вводится. Вакуум в квантовой теории полон «незанятых» состояний; их подавление и есть постоянный расход ничтойности. Короче говоря, «ресурс ничтойности» — это неотмена-пустоты, само-отрицание, которое каждую секунду воспроизводит себя, чтобы мир вообще мог случаться. Он не поддаётся учёту, потому что любая попытка его измерить уже превращает долю ничто в некое «нечто» — а значит, разрушает источник. Итак, ресурсом здесь служит динамическая форма отсутствия, а не вещество и не количественная энергия: событие раскрытия-сокрытия (Хайдеггер), акт кенозиса (апофатика), дифференциал изъятия (ООО) или энтропийный градиент (физика). Любая бухгалтерия тут ошибается, потому что, едва мы кладём его на счёт, он перестаёт быть ничто и становится чем-то иным. --- ## Наш лечащий Врач согреет солнечный шприц Но может ли [[Глоссарий#^gloss-chernyy-puzyr|чёрный пузырь]] небытия лопнуть сам, без прокола, по причине внутренней нестабильности или напряжения? Уже сама внутренняя нестабильность пузыря небытия — примета гетерогенности, сгущения и истончения ничто-плёнки. С чего же начинаются эти «помехи»? Позволим себе метафору. В наивно-классической физике вакуум — это пустое пространство без вещества; но уже у Максвелла он не «ничто», а носитель поля и состояний. В квантовой теории полей вакуум — не отсутствие всего, а основное состояние полей с неизбежными флуктуациями: вакуумные корреляции не зануляются и зависят от граничных условий. В японском буддизме и философии Нисиды [[#^bib-25|[25]]] (и его учеников из Киотоской школы) *дзеттай му* (絶対無) — «абсолютное Ничто» — это не просто отсутствие чего-либо, а неконцептуальное, апофатическое Ничто, из которого рождается всякое «что», всякое явление и всякое различие. Это плодородное, открытое истоковое Небытие — *условие* всякого появления, стартовая площадка для всякой феноменальности. Квантовый вакуум — «ничто», в котором нет частиц, но есть возможность их мгновенного возбуждения из-за флуктуаций полей. То есть дзеттай му на физическом языке выглядит так: нет материи (ὕλη), но есть фундаментальная нестабильность, из которой актуализируется что угодно; пустота — не отсутствие потенций, а (снова метафорически) кипящее поле вероятностей. Абсолютное Ничто оказывается онтологической зоной, где возможность рельефнее реальности, и где различие предшествует различаемому. Вакуум обладает свойствами — в частности, ненулевым уровнем энергии основного состояния. Это минимальная вакуумная энергия, которую может иметь квантово-механический гармонический осциллятор. Он не пуст, а структурен. Итак, и квантовая физика, и Хайдеггер, и вслед за ним японская философия констатируют: Ничто — основа «всего». (Строго говоря, «ничто» здесь трижды разное: квантовый вакуум, экзистенциальное *Nichts* и *дзеттай му* не тождественны, и совпадение слова — ещё не совпадение понятий; мы фиксируем не тождество, а настойчивую структурную рифму.) «Полнота» пустоты есть полнота скрытых потенций. В физике это возможность возбуждений полей и наблюдаемых эффектов; у Нисиды — возможность бытия, мышления, различия, субъектности и даже Бога, понимаемого не как внешнее надсущее, а как глубинная очевидность пустоты, её имманентная движущая сила. ==К этому хору тянется и ещё один голос, на сей раз из глубинной психологии. В «Семи наставлениях мёртвым» Юнг под именем гностика Василида пишет о плероме — полноте, которая вмещает все противоположности в такой совершенной взаимонейтрализации, что они перестают существовать порознь. Плерома *in potentia* содержит всё, в том числе и ничто; из неё кристаллизуется *creatura*, отдельное сотворённое. Снова та же фигура: предельная полнота и предельная пустота совпадают, а явленное выпадает из их совпадения, как осадок. Эту же опасность называет сам Юнг устами Проповедника из тех же «Семи наставлений», и ту же цитату приводит Эштон — юнгианский аналитик, к чьей книге о пустоте мы ещё вернёмся: о плероме нельзя помыслить, не растворившись в ней, думать о ней значит саморастворяться [[#^bib-47|[47]]]. Оговорка прежняя: гностическая плерома и дзеттай му не одно и то же, созвучие слов ещё не сплав понятий. Мы и тут слышим рифму, отождествления не предлагая.== --- Что же тогда означает в нашей модели чёрная мыльная плёнка? Это среда соприкосновения, где объекты контактируют друг с другом, даже если их внутреннее устройство остаётся скрытым от прямого восприятия. Не основание и не субстрат, а пограничный режим, в котором изъятость ощущается как напряжение, а потенциальное ещё не обязано стать актуальным. Режим, допускающий разные агрегатные состояния: небытие, призванность к бытию, актуальное существование (бытие-в-мире) и, возможно, другие состояния. Так или иначе, чёрное мыло — это, возможно, и есть та самая тёмная материя, о которой судачат физики, а тёмная энергия — это энергия поверхностного натяжения, необходимая для увеличения площади поверхности чёрного пузыря небытия, из-за которой он в конце концов лопается (напомним, чтобы никто не цеплялся к словам: квантовую механику мы используем как ироническое метафорическое поле). Можно сказать, что каждая квантовая флуктуация — это кончик огненной иглы Бога, моментальный прокол в пустоте, мимолётный проблеск остро отточенной, необъяснимой и непостижимой мощи. Сколько ангелов поместится на этом острие? Один — потому что само это острие и есть ангел. И все — потому что к ангелам, скорее всего, не применима оппозиция «единичное/множественное». Ангел — существо виртуальное, становящееся актуальным лишь в определённых сборках, контекстах и обстоятельствах. --- ## О синергии Перед следующим шагом стоит разобрать несколько естественных возражений. Мы называем одним словом акт творения, событие восприятия и самопрокол — не смешались ли Бог, объект и наблюдатель? Самопрокол похож на метод самопознания, но субъект не знает даже себя: собственные мотивы и цепочки решений даны ему в форме эго-моделей, в искажённом виде, с запаздыванием, через фильтры аранжировок, самооправданий, рационализаций и чужих нарративов. Начнём с вопроса о смешении актов: если прокол — это и кенотический генезис, и эстетическое событие восприятия, то одно ли это действие, и если одно, то как оно может быть сразу и творением, и вскрытием нарыва? Разведём это. Вектор у прокола всегда один: из потенции в актуальность, из свёрнутого ничто — в развёрнутый феномен. Ни в одной своей ипостаси прокол не «вскрывает» изъятое, как консервную банку. Он расходует его на вспышку. Заглянуть за плёнку нельзя ни до, ни после — до неё мешает непрозрачность, после прокола заглядывать уже не во что. Природа жеста и его направление неизменны; разнятся его масштаб и агентность. --- В *генезисе* режет и прокалывает Абсолют, наносящий разящий удар Самому Себе. В событии *восприятия* пузырь вскрывается, казалось бы, иначе — изнутри, при *критической температуре свободы* (мы развернём этот термин в главе [[19. Температура свободы|«Температура свободы»]]), по собственной внутренней нестабильности. Но эта имманентная воля пузыря — вовсе не обязательно мятеж автономной твари против Творца. Это паламитское присутствие и действие нетварной энергии в тварном, то бишь манифестация Духа, которым держится и дышит всякая потенция. Пузырь лопается «сам» — но в этом случае это «сам» *уже синергийно*. Представьте себе человека, который идёт по песку: каждый его след появляется после сделанного шага. Однако в некотором смысле отпечатки ног *уже* лежат перед ним, только присыпаны тонким слоем песка, пока стопа идущего их не проявит. Объект движется по собственным ещё не явленным следам: прокол находит форму, в которой возможность уже успела стать ожиданием, и переводит её в феномен. Внешний и имманентный проколы — это один и тот же прокол, наблюдаемый с двух сторон катапетасмы, «храмовой завесы»: со стороны трансцендентного (ноуменального) это Бог, жалящий Себя ради явления мира, со стороны имманентного (и феноменального) — тварь, влекомая к собственной актуализации той же силой, что её и держит. Прокол нигде не исчерпывает сути. Всякий раз он расходует драгоценную изъятость свою на производство феномена, после чего изъятость ему — и миру — возвращается, но уже в иной форме. --- Тезис о «том же самом проколе» легко принять за пантеистический автоматизм, который всякое внутримирное действие, включая разрушительное и дьявольское, уже заранее легитимирует Божьей подписью. Попробуем это подозрение снять. «Один и тот же» означает единство события прокола, а не тождество агентностей: это одно и то же происшествие, однако прочитанное из двух несводимых перспектив. Бог действует как условие возможности и зов; тварь отвечает — или свободно и в полноте согласия, или частично, или отказом. Синергия возможна лишь при согласии, а значит, никогда не автоматична. А что если самопрокол будет нарциссическим самоповреждением, самопожиранием вместо евхаристической самораздачи? Такое действие паразитирует на той же свободе и на той же энергии бытия, не делаясь от этого действием Божьим. Видимо, придётся различать **прокол** — само событие онтологического разрыва, безотносительно к тому, чьей рукой он нанесён; **самопрокол** — разрыв оболочки изнутри, имманентным усилием объекта; он тоже вскрывает пузырь, но не всякое вскрытие ведёт к кенозису; и, наконец, **прокол синергийный** — тот случай, когда внутреннее движение твари отвечает божественному зову. Самопрокол вне синергии с Богом вполне возможен, но в таком случае он будет паразитической кооперацией с дьяволом, которая синергией в богословском смысле не является. У зла нет собственной энергии: оно заимствует чужую, искажая её, — древняя линия Дионисия [[#^bib-2|[2]]] и Августина: зло лишено самостоятельной субстанции и паразитирует на благе (*privatio boni*). --- Стоит, однако, произнести это вслух в кругу, где читали не одних только христианских отцов, как возникает возражение: если зло бессущностно и сводится к нехватке, почему же «то, чего нет» причиняет настоящие страдания? Здесь нас поджидает развилка, и одна из дорожек уводит прямиком в гностицизм. Гностик, катар, манихей, всякий, кто делил мир надвое, отвечает на это возражение щедро: зло субстанциально и наделено полноценной агентностью; тёмное начало и злой, или хотя бы безумный или глупый, демиург, «чёрная железная тюрьма» материи, из которой неплохо бы сбежать; ад плотен, состоит из вещества и вооружён злой суверенной волей. Соблазн пойти этой тропой велик именно для нас: тёмная онтология, пузырящаяся чёрной пеной, по вайбу соседствует с сатано-гностицизмом, и сослепу их немудрено перепутать. Различение — в ответе на один-единственный вопрос: о происхождении зла. ### О происхождении зла Зайдём несколько издалека и поговорим о том, обладают ли вообще вещи самодостаточной реальностью, не зависящей от Творца. Позиция наша такова: тварное обладает собственной, но *не самосущей* реальностью. Что это значит? Тут опять не обойтись без Паламы. Объекты *изъяты* — в них есть нечто, недоступное даже *Творцу-как-наблюдателю*, потому что изъятость и есть форма, в которой Бог дарует твари свободу онтологического самоопределения. С другой стороны, тварное реально ровно настолько, насколько причастно нетварным энергиям, но при этом онтологически непрозрачно даже для собственного Источника как объекта-среди-объектов. Самосущесть (αὐτουσία, способность быть-из-себя) — это свойство только Бога; плотность же твари заёмная, но всё-таки настоящая, а не иллюзорная. Зло возникает как онтологическое разуплотнение через операцию, которую можно назвать *похищением дара*: денница украл то, что ему и так принадлежало, и подарок превратился в краденую тыкву. Это звучит парадоксально, только если не различать два регистра принадлежности: а) «моё как *данное* мне» — дар, причастность, энергия; б) «моё как моё по праву» — собственность, изъятая из отношения. Денница перепутал регистры, превратив дар в «отвоёванное право» — собственность, вырванную из отношения. Вор украл подарок, который ему самому и предназначался, и оказывается, что вся его история есть комедия ошибок — никакой трагедии изгнания, никакого мильтоновского романтического мятежа. (Конечно, кража — факт институциональный, как показал Сёрл, и её конституирует само отношение собственности. Но в том-то и ужас, что денница крадёт не внутри готового института собственности, а учреждает этот институт самим жестом разрыва: кража и собственность рождаются одновременно, более того, это даже вообще одно и то же событие, а не два синхронных взаимообусловенных. ==Патристика этого хода не делала — он наш, и отвечаем за него мы.==) Итак, будучи *украденным*, дар перестаёт быть даром и становится *вещественным доказательством* — вещественность переходит на украденное, отнимаясь у вора. Так ад меняет агрегатное состояние, переставая быть веществом, «чёрной железной тюрьмой», из которой ещё можно совершить побег, и становится терминальной топологической проблемой — *excommunicatio*, разрывом общения: провод оборван, ток больше не течёт. Сколь же легко было его порвать и сколь трудно починить! Психолог опознал бы в этом *insecure attachment* («ненадёжную привязанность»), мы же предпочтём латынь, чтобы расслышать корень: *religatio infirma* — возобновлённая связь, которая вот-вот порвётся. Мы вынуждены сжимать оборванные концы зубами, как тот героический связист из военных легенд. Сила его жевательных мышц, разумеется, тоже заёмная и питается всё теми же паламитскими энергиями, вновь заструившимися по проводу, который мы потрудились воссоединить. Но вот парадокс: *онтологически* зла-как-субстанции нет — у разрыва нет собственного ядра, своей энергии и второго источника бытия, — *феноменологически* же зло переживается как агент — как некто рвущий, причиняющий боль, отчуждающий дар, превращающий его в *добычу* и *пускающий в оборот*. Предание, как мы знаем, называет этого предприимчивого субъекта словом «диавол» (διάβολος, греч. «разделитель», противостоящий «символу», σύμβολον: от συν- — «вместе» и βάλλω — «бросать»; диавол — тот, кто разбрасывает, символ — то, что собирает). ==И тут возражение заостряется до предела: если зло бессущностно, отчего «то, чего нет» причиняет настоящие страдания, — а если Писание говорит о диаволе как о личном противнике и носителе державы смерти, не растворяем ли мы вместе с субстанцией зла самого причинителя?== ==Здесь нельзя смазать различие, без которого *privatio boni* оборачивается фокусом с исчезновением улик. Разведём четыре вещи, что слишком легко слипаются в одну. Диавол на языке Предания — сотворённая ипостась, способная действовать, соблазнять, разделять. Злое действие пользуется реальными силами: существованием, волей, знанием, телом, техникой. Зло этого действия рождается в их разрушительной сборке, в разрыве и искажении дара. Страдание становится действительным последствием. У зла нет «я»; у творящего зло оно есть. Дыра не сверлит себя сама: перфоратор реален, хотя металл, ток и рука у него заёмные, и дырочность от этого не делается особым веществом.== Так может быть, диавол — лишь пузырь, надутый нашим омрачённым умом, который лопнет, едва мы коснемся его светлой иглой осознавания? ==Соблазнительно, но нет. Сознание вправду дорисовывает лица к безличным нехваткам, и не всякое лицо зла реально; только отсюда не следует, что всякая демоническая агентность проективна.== Порвётся лишь личина; дыра под ней реальна, как реальна полынья, в которую проваливаются и тонут. ==Диавол Предания — сотворённая ипостась, не ипостась самого Зла.== А есть ли у зла *другие* лица помимо дорисованных нами — об этом если и размышлять, то не здесь. ==Стоит признать и границу самой формулы. Писание не предъявляет готовой онтологии зла — напряжение в нём остаётся неснятым: «Бог смерти не сотворил» (Прем. 1:13), но «завистью диавола вошла в мир смерть» (Прем. 2:24); у Павла смерть входит через одного человека (Рим. 5:12), у Иакова рождается из созревшего желания (Иак. 1:15), у Марка исходит изнутри, из сердца (Мк. 7:21–23) [[#^bib-31|[31]]]. *Privatio boni* описывает онтологический статус этого вхождения на патристическом языке, не пересказывая стихи буквально; конкурирующая формула «Сатана сотворил Смерть» — тоже интерпретация, она лишь незаметно подменяет «вошла через» на «была создана». Каузальность тут распределена между личным противником, человеческой волей, поступком и последствием, и причинная сеть оказывается сложнее одного капитального Источника.== Феноменологический вес у зла колоссальный: смерть действительно убивает, страдание воистину болит, ==а причинитель далеко не всегда оказывается дорисованным лицом на пустоте==. ==Бог истощается в Воплощении, «принимая зрак раба», потому что дыра во вселенной, проеденная диаволом, реальна настолько, что заполнить её может лишь Он Сам; равномощной Ему субстанции для этого не нужно. Крест отвечает ране и обезоруживает того, кто её наносит, не возводя его во второе начало.==  Деймософия и деймодицея, которые я проповедую, всматриваются именно в дыру — в чёрное, в небытие, в структуру нехватки, — ==оставляя в стороне того, кто эту дыру проделал. И не оттого, что проделавшего нет, — просто наша via negativa занята самой раной, а следствие по делу о ранении оставляет другим главам.== Там, где иные хотят разглядеть _кого-то_, мы видим чёрную маску на пустоте (см. [[5. Маска наизнанку|«Маску наизнанку»]]). ==*Privatio boni* не решает теодицею по щелчку и не отменяет личного противника — она отвечает на вопрос поуже: получает ли совершённое зло собственное бытие. Персонифицированный враг нарративно удобен: у действия появляется лицо, у боли — адрес для ненависти; но из зримой причинности ещё не следует вторая субстанция. Здесь же проходит и граница дуализма. Библейская борьба света и тьмы драматически реальна, хотя противники неравномощны; онтологический дуализм начался бы там, где зло получило бы отдельный источник бытия, — но даже сотворённый противник такого источника не даёт: всё положительное в его действии получено, и разрывом становится лишь способ распорядиться полученным.== ==Уточним, чтобы снять подозрение в платоновской контрабанде: лестницу бытия-над-небытием мы сами зовём «онтоизмом» и отвергаем, а наша *privatio* опирается на различие Творца и твари. Зло может быть и впервые-изобретённым, новым модусом извращённой воли, — но вторым источником бытия оно от этого не делается: новизна свободного события не дарует самосущести (αὐτουσία), которой нет ни у одной твари.== --- ==Здесь нужна одна оговорка, без которой вся наша палитра прочитывается криво. Чёрный цвет в этой книге омонимичен, и три его «черноты» вещества между собой не делят. Апофатическая тьма — имя непостижимости Бога, светозарный мрак, в котором нет ни грана сырья. Чернота пузыря — [[Глоссарий#^gloss-izyatost-withdrawal|изъятость]] ещё не явленного объекта, его до-феноменальная потенция; она не зла и Богу не противостоит. Тьма зла — повреждение причастности, разрыв дара. Совпадение цвета их не роднит. Поэтому [[Глоссарий#^gloss-chernaya-pena-chp|чёрная пена]] никакой не резервуар Зла и не клокочущий перед Богом хаос: то, что в ней пенится, — это бытие, истончающееся небытием, и злой праматерии под ним нет.== Итак, [[Глоссарий#^gloss-chernaya-pena-chp|чёрная пена]] не пассивна — это ожидающий детонации взрывчатый заряд ==дофеноменального напряжения потенции==. Плёнка пузыря натягивается, удерживая избыточное давление потенциального бытия; это натяжение и есть то самое делёзианское желание, которое нельзя прикрепить ни к «внутреннему», ни к «внешнему». Бог тут — не подкрадывающийся к чёрному пузырю со шприцем в руке врач-нигилотерапевт, а имя самого натяжения: голос, которым желающее ничто просит о проколе, а бытие ещё прежде самого света стремится вспыхнуть. Бог манифестирует Себя в самом желании объектов быть проявленными.  _Creatio ex nihilo_ в таком ракурсе перестаёт быть приказом «Да будет свет» и превращается в ответ на тихую просьбу: «Позволь мне явиться». Когда мембрана рвётся, наружу выстреливает струя феноменального. Бог же (да и вообще любой художник, дизайнер, поэт или инженер) действует как акушер: он улавливает вибрацию поверхности, где ядро уже готово раскрыться, и помогает ему сделать это, не уничтожая его изъятости.  Объекты хотят быть проявленными не меньше, чем мы — их созерцать. ==В этом общем желании читается след божественного зова==, которым пропитана пузырящаяся чёрными порами губка. Поэтому никакой человеческой привилегии нет: пузырь может избрать для метафорического переноса не нас, а камень, облако или алгоритм, а мы остаёмся лишь свидетелями странности, возникающей между чёрной плёнкой и белой иглой. --- ## Онтологическое харакири Является ли Сам *Deus Absconditus* (Бог сокрытый, Ис. 45:15 [[#^bib-31|[31]]]) таким же чёрным пузырём небытия? Ведь «Бога не видел никто никогда» (Ин 1:18) [[#^bib-31|[31]]]. Да, это укрепит идею Его трансцендентности и непостижимости. Выше мы уже видели, что **Бог сокрытый** — наиболее таинственный и непроницаемый из пузырей небытия. Он объемлет всю видимую реальность и становится первопричиной вскрытия всех прочих пузырей. Бог становится одновременно и внутренней, и внешней силой — Он источник всякого бытия, но Сам по Себе остаётся за его пределами. Наша модель, кажется, резонирует с каббалистической фигурой **клипот** (קליפות), «скорлупы», «шелухи», содержащей пленённые искры Божественного света [[#^bib-48|[48]]]. Клипот возникают вследствие космической катастрофы **швират ха-келим** (שבירת הכלים), «разбиения сосудов», первоначального онтологического кризиса, когда творение не выдержало интенсивности божественного присутствия. Однако мы предлагаем радикальную инверсию: ==образ предвечной тьмы именует непостижимую реальность Самого Бога==, которая взрывается, выпуская из себя феноменальное, проявленное, тварное. Эта инверсия меняет всю топологию отношений между сокрытым и явленным: в нашей модели швират ха-келим происходит в противоположном направлении — ==сокрытое само являет феномен, не превращаясь в отдельный источник бытия==; и свет не заключается в тёмную оболочку. **Цимцум** (צמצום) в лурианской каббале [[#^bib-48|[48]]] — акт кенотического самоограничения Бога, освобождающего пространство для сотворённого мира. Но в инвертированной логике нашей модели *Deus Absconditus*, сокрытый Бог, — Сам есть Тьма, превышающая всякий свет, та предельная чернота, о которой писал Дионисий Ареопагит [[#^bib-2|[2]]] как о «светозарной тьме» (λαμπρὸς γνόφος); Он не отступает, чтобы дать место миру, а прокалывает Своей Божественной иглой Самое Себя, чтобы явить феноменальный мир. Он не прячет Свой свет. --- Поэтому, когда «[[Глоссарий#^gloss-slabaya-teologiya|слабая теология]]» Джона Капуто [[#^bib-8|[8]]] представляет Бога не как всемогущего гиперсубъекта, но как со-бытие, «зов без Зовущего», то речь идёт о проколе стенок пузыря самодостаточного бытия, который делает его пористым, проницаемым и диалогичным. Тогда и Боговоплощение — такое же [[Глоссарий#^gloss-ontologicheskoe-harakiri-teontotravma|онтологическое харакири]], как и Творение: Бог наносит удар огненной иглою Самому Себе, протыкая мембрану Своего несуществования, и выплёскивается в мир протуберанцем Богочеловека — Иисуса Христа. Это сознательный акт **теонтотравмы**, самопожертвования Бога ради разрыва **катапетасмы** между трансцендентной и имманентной реальностями — момент, когда абсолютная, непостижимая реальность Бога вступает в прямое взаимодействие с конкретной, чувственной реальностью тварного бытия. Впрочем, уточним, чтобы снять тень теопасхизма: удар приходится в сокрытость Божию, в Его [[Глоссарий#^gloss-izyatost-withdrawal|изъятость]], а усия остаётся бесстрастной и неизменной (ἀτρέπτως); Бог ранит Свою неприступность, размыкая Себя навстречу явлению, и страдания природы «теонтотравма» не предполагает. Этот акт не только являет Бога в человеческом облике, но и открывает канал, по которому человечество может приобщиться к Божественной природе. И действительно, имя Бога Яхве (палеоиврит. — 𐤉𐤄𐤅𐤄; др.-евр. — יַהְוֶה, YHWH) происходит от древней формы глагола «быть», иногда трактуемой как императив («будь!», «да будет!») — это звук выдоха, с которым Он делает фехтовальный выпад и жалит огненной рапирой Самого Себя. --- В таком прочтении, в частности, Боговоплощение перестаёт быть экстремальным онтологическим туризмом — спуском Бога в тварный мир ради *приобретения опыта*, которого Ему якобы недоставало (есть и такое, отчасти ироническое, богословие Воплощения). У такой интерпретации есть симпатичная провокативность, но она сохраняет полный набор субъект-объектных отношений: агент, дефицит, мотивация, результат — и Воплощение остаётся транзакцией с переменой бенефициара (теперь его получает Сам Бог; человечество выпадает из формулы). Самодостаточный Абсолют с дефицитом — теологический оксюморон; «гений-потребитель», как сказали бы Стругацкие. Нам же интересен иной регистр: рана, из которой хлещет бытие. Христос — протуберанец, возникший в точке, где Абсолют проколол собственную непроницаемость. И уж тем более Распятие — не спа-процедура. Возможно, кстати, что Сошествие во ад было не засветкой адской фотоплёнки (мы уже пользовались этой метафорой), а именно аннигиляцией, полным взаимным уничтожением («смертию смерть поправ»). В «Распятом Боге» Юргена Мольтмана [[#^bib-49|[49]]] смерть Сына переживается внутри Самой Троицы. То есть Воскресший — это не «Бог, который вернулся в мясной скафандр отдохнувшим и посвежевшим после сеанса адской сауны», а что-то ==*онтологически иное по своей явленности*, нежели то, каким Бог являл Себя== до Распятия и Сошествия во ад, подобно тому как Гендальф Белый — это не Гендальф Серый после прачечной, а *другой* маг, даром что под тем же именем. В отличие от реанимации Лазаря, просто вернувшей всё как было; воскресение Христа — онтологическая реконфигурация. Это совсем не православно, так как противоречит догмату о неизменности Бога, впрочем, догмат этот был принят отцами, не читавшими Хармана, мы же можем легитимировать нашу формулу тем, что RO Воскресшего остался тем же, но вот RQ, SO и SQ — совершенно новые. Сын истинно входит в смерть, но *плотию* — теопасхитская формула Второго Константинопольского собора («един от Святыя Троицы пострада плотию»): ипостась Логоса при этом неизменна. Меняется не Тот, Кто воскрес — меняется то, *чем стало воскресшее*: воспринятая природа возвращается нетленной. Всё это касается прежде всего самой топологии Божества; человечество затронуто во вторую очередь. Возражение «у Бога не было нужды Себя ранить, потому что Ему и так всего хватало» проматывает обратно к субъект-объектной экономике, где действие требует мотивации, а мотивация — дефицита. Теонтотравма от такой логики свободна: прокол первичнее всякой нехватки, и у первой раны нет причины. ==Ведь всякая попытка найти причину уже различает причину и следствие, *до* и *после*, ничто и нечто — а значит, предполагает то самое различие, ради которого и понадобился прокол. Ход этот делает тезис неуязвимым изнутри, и первичность прокола мы предъявляем как аксиому модели, не как доказанное положение.== И ещё одно следствие: апофатический мистический опыт читается из этой модели как касание границы, на которой различие «реальное / воображаемое» ещё не вступило в силу. Дионисиева «светозарная тьма» (λαμπρὸς γνόφος) [[#^bib-2|[2]]], *дзеттай му* (絶対無) Нисиды Китаро [[#^bib-25|[25]]], «тёмная ночь души» Иоанна Креста, *docta ignorantia* Николая Кузанского — это следы прокола, шрамы на онтологической мембране. Мистик — тот, кого прокололи; его опыт — рана, из которой изливается иной свет. --- ## Пенная вечеринка Если [[Глоссарий#^gloss-bog-sokrytyy-deus-absconditus|Бог сокрытый]] — всеобъемлющий чёрный гиперпузырь, а Боговоплощение — Его самопрокол, инъекция бытия-в-мире Самому Себе, в результате которой рождается танцующий протуберанец Христос, — то Божественные **энергии**, о которых пишет свт. Григорий Палама [[#^bib-7|[7]]], эти явные проявления Божества в мире, через которые людям дано соучаствовать в божественной природе, могут быть поняты как волновые возмущения в структуре чёрной пены, расходящиеся от точки теофанического самопрокола Бога. Вибрация от прокола одного из чёрных пузырей, круги, расходящиеся от точки проникновения солнечного шприца в чёрную плёнку небытия, могут запустить цепную реакцию: сдетонируют и лопнут соседние пузыри — может быть, даже все. Прокол одного пузыря никогда не остаётся изолированным событием: он отзывается в самой структуре чёрной пены. ==Здесь можно вообразить пластмассовый генератор мыльных пузырей на детской вечеринке: мокрое зубчатое кольцо медленно вращается перед маленьким вентилятором, и из него один за другим выплывают чёрные пузыри, поблёскивающие нефтяной иризацией. Праздник давно кончился, дети ушли, бумажные стаканчики валяются на полу, а машинка продолжает жужжать в пустой освещённой комнате, заполняя её всё новыми полостями небытия. Её резервуар наполнен тем самым белым феноменальным светом, который вырвался из лопнувшего пузыря; проходя сквозь вращающиеся кольца изъятости, свет облекается новыми чёрными мембранами.== ==Сам генератор остаётся внутри пены. Его чёрный корпус — ещё один пузырь, моторчик внутри — пузырь поменьше, электрический ток — вереница проколов и мгновенных вспышек. Он принимает свет, высвободившийся при разрыве одной мембраны, и выдувает из него новые мембраны. Поэтому вопрос о том, кто первым включил машинку, лишь отодвигает генератор в следующий пузырь; возможно, никакого первого устроителя вечеринки уже нельзя отличить от самого пузырения.== Когда лопнут все пузыри и не останется небытия, не реализованного в бытии, и весь мир будет проявлен без остатка — это и будет Последним Судом, когда истина станет явной, а бытие — актуализировавшимся для всех человеков и не-человеков. Всё сущее окончательно проявится и просветлеет в истинной своей форме — без затенений и сокрытий. Или, говоря по-харманиански, произойдёт полное и окончательное соединение реальных объектов и чувственных объектов и их качеств. Отпадёт необходимость в медиации между ними. Так каждый харманианский объект станет монолитом без внутренних различий или скрытых свойств. Все его аспекты будут полностью и непосредственно взаимодействовать с внешним миром. Такой объект будет абсолютно транспарентен и светел. Каждый [[Глоссарий#^gloss-chernyy-puzyr|чёрный пузырь]] превратится в белый. Итак, вероятно, мировой эсхатон — это грандиозная пенная вечеринка (см. главу [[32. Альбедо|«Альбедо»]]). Это, впрочем, стоит понимать как асимптоту: предел, к которому пена приближается вечно, никогда его не достигая. У такого приближения есть святоотеческое имя — ἐπέκτασις свт. Григория Нисского [[#^bib-50|[50]]]: бесконечное возрастание твари в богопознании, где каждая достигнутая ясность размыкается в ещё бо́льшую глубину. «Пенная вечеринка», таким образом, размыкается в бесконечность — эсхатон наступает как нескончаемое восхождение к прозрачности. Об этом — ниже, в разделе «Иридизация». ==Но мы забежали вперёд, к тому, как лопнут все пузыри сразу, — а ведь ещё не проследили смерть одного. Вернёмся к единственному и проводим его медленно, от выдоха до тонкой плёнки: всеобщая вечеринка и собирается-то из таких одиночных угасаний.== --- ## Выдох У метафоры кенотического и онтогенетического прокола, на которой мы до сих пор настаивали, есть один дефект: она слишком моментальна — это событие нулевой длительности, мгновенно переводящее систему из одного состояния в другое. На некотором уровне описания это безусловно верно: топологически либо мембрана цела, либо нарушена; промежуточных состояний нет, так как не бывает «полупроколотых» мембран. Халкидон (451) и последующая традиция однозначно говорят, что Воплощение — это онтологический акт, а не процесс. *Слово стало плотью* не постепенно: не было момента, когда Логос был «воплощён на 33%», а позже, например, «воплощён на 66%». Формула ἀσυγχύτως, ἀτρέπτως, ἀδιαιρέτως, ἀχωρίστως исключает какую-либо градиентность *в самом соединении.* Однако стоит спросить, _что происходит после_ прокола. Пузырь, проколотый божественной иглой, не схлопывается мгновенно в плоское ничто; он начинает *выдыхать* — медленно выпускать содержимое, истончая свою плёнку и перераспределяя внутреннее давление. В физике пены у этой медленной фазы есть имя — *drainage* (дренаж). По сути, это и есть кенозис. Сдуваясь, пузырь издаёт характерный шум, в котором слышны и потеря формы, и сопротивление этой потере, и постепенное затухание. Это шипение имеет богословский референт. Послание к Филиппийцам, тот самый текст, откуда пришло слово κένωσις [[#^bib-31|[31]]], описывает Воплощение не как точку, а как движение: «*уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек; смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной*» [[#^bib-31|[31]]]. То есть феноменологически кенозис разворачивается во времени. В традиции, идущей от Максима Исповедника [[#^bib-51|[51]]], кенозис не исчерпывается моментом рождения от Девы, а растягивается на всю земную жизнь Христа, достигает кульминации на Кресте и — если довериться бальтазаровскому прочтению [[#^bib-32|[32]]] — продолжается в Сошествии во ад. Голгофский выдох — «предал дух» (Ин. 19:30) — это момент, в котором кенотическое давление выравнивается с давлением среды. Но этот выдох оказывается не последним. В иоанновой перспективе пневматическая линия не обрывается на Голгофе. Воскресший является ученикам, дует на них и говорит: «примите Духа Святаго» (Ин. 20:22) [[#^bib-31|[31]]]. То, что на Кресте было «преданием духа», после Пасхи возвращается как дыхание новой твари — евхаристически расходящееся между свидетелями, уже без удержания в полости одного тела, — прямая рифма с Быт. 2:7, где Бог вдыхает дыхание жизни в первого человека. --- Кенотическое событие, таким образом, *трёхтактно* — и каждый такт имеет свою физику и не сводится к остальным. Первый такт — *прокол*, событие нулевой длительности, где работает дискретная логика «было / стало»; это превращение не описывается непрерывным уравнением, потому что в нём учреждается само различие непрерывного и дискретного. Второй такт — *drainage*, катабазис, длящееся истощание: сошествие в Назарет, в Иордан, в Гефсиманию, в Голгофу, наконец, во ад — и это нижняя точка кенозиса. В трёхтактной схеме оно лежит за краем drainage, в зоне субботнего молчания (см. ниже). Каждая ступень — это понижение давления, выход «божественного» в окружающую среду тварности. Это зона очень сложной физики и математики, где детерминизм тонет в шуме: толщина стенки колеблется, и точка разрыва в каждом месте плёнки задаётся стохастической флуктуацией, а сама нелинейная динамика плёнки делается чувствительной к начальным условиям — и здесь уже нужна теория хаоса. Частные обстоятельства происходящего догматически не предзаданы. Догматически необходимо, *что* Слово воплотилось, истощило Себя и умерло во плоти. Типологически закреплено многое из того, *где* и *как* — Вифлеем, Иордан, Голгофа. Всё остальное относится к чистой случайности: какого цвета были одежды, брошенные под ноги при Входе, в каком часу совершилась Кана, сколько ступеней вело в Сионскую горницу. Третий такт — _финальный коллапс_, переход «пузырь → плёнка» — это не просто завершение drainage, а скачок размерности. Пузырь — трёхмерный объект с двумерной границей. Плёнка — двумерный объект, прилегающий к поверхности. Между ними нет непрерывного перехода: размерность меняется дискретно. Мы можем описать пузырь как «объект с толщиной стенки и внутренней полостью», плёнку — как «объект без толщины и без полости», и переход между этими описаниями требует другого закона, нежели тот, что управлял drainage. Этот второй фазовый скачок замыкает событие. --- ## Некоммутирующие операторы Стоит уточнить — иначе нас немедленно обвинят в логической путанице. Скачок и градиент — это разные масштабы описания одного события. На уровне топологии это скачок; на уровне феноменологии — градиент; на уровне размерности — снова скачок. Подобная множественность хорошо знакома восточному богословию, различающему **икономию** (домостроительство, разворачивание спасения во времени) и **теологию** (созерцание Бога в Его внутренней жизни, вне времени). Икономически кенозис длится; теологически — свершается. Эти два описания не сводимы одно к другому и подобны некоммутирующим операторам в квантовой механике, где одновременно с произвольной точностью наблюдать «состояние» и «переход» невозможно. Зафиксируешь состояние — переход размывается; зафиксируешь переход — состояние теряет определённость. Каппадокийцы и Палама [[#^bib-7|[7]]] имели дело с этой структурой задолго до появления квантовой механики как научной теории; между неопределённостью Гейзенберга и апофатикой Дионисия [[#^bib-2|[2]]] обнаруживается структурная аналогия (изоморфизмом в строгом смысле называть её мы не вправе: ни операторов, ни гильбертова пространства богословие не предъявляет), которая, пожалуй, красноречивее, чем простая иллюстрация. Это даёт нам, между прочим, ответ на одно старое возражение против апофатического метода. Критики (от Юнга [[#^bib-27|[27]]] до некоторых современных аналитических теологов) упрекали апофатику в том, что она «ничего не говорит» — лишь отрицает предикаты, ничего не утверждая. Но апофатика — это не «мы не знаем»; это «знание устроено так, что разные режимы наблюдения не сводятся друг к другу». Это позитивное эпистемическое утверждение, имеющее выразительную параллель в физике: нельзя одновременно фиксировать положение и импульс, состояние и переход, икономию и теологию. Не потому, что мы плохо измеряем, а потому, что соответствующие режимы описания ведут себя как некоммутирующие операторы (метафора, не формализм). Это, между прочим, одна из самых сильных линий, по которым восточное богословие может вступать в современную онтологическую дискуссию: оно владеет техникой описания того, что описать линейно невозможно. --- ## Режим молчания Итак, между тремя тактами нет общего языка. Прокол требует топологии разрывов; drainage — нелинейной гидродинамики, где стохастика разрыва сочетается с хаотической чувствительностью к начальным условиям; коллапс — описания через изменение размерности и сингулярности. Любая попытка унифицировать эти описания терпит крах: либо мы теряем дискретность скачков, либо теряем [[Глоссарий#^gloss-dlitelnost-la-dur-e|длительность]] процесса, либо теряем смену размерности на выходе. Богословски это означает, что у кенозиса есть зона, в которой ни икономия, ни теология как языки описания не работают. Это территория Страстной Субботы — момент, который Ганс Урс фон Бальтазар [[#^bib-32|[32]]] описывает как абсолютную _Gott-Verlassenheit_, оставленность Богом. У Бальтазара Святая Суббота — не пауза между Крестом и Воскресением, а собственная онтологическая зона, в которой нет ни логики домостроительства (потому что Сын во аде, и икономия будто прервалась), ни логики вечности (потому что отношения Лиц переживают предельное растяжение). Между Великой Пятницей и Пасхой повисает молчание, не сводимое ни к какому режиму описания. Ни линейные, ни нелинейные уравнения, ни уравнения какой бы то ни было размерности ничего не объясняют. Страстная Суббота — это онтологическая лакуна, у которой нет ни длительности, ни мгновенности; нет ни состояния, ни перехода. Только молчание. --- ## Радужное тело Куда уходит содержимое пузыря после финального коллапса? И, что ещё важнее, чем он становится, когда давление полностью выравнено со средой? Если присмотреться к реальной физике пены, становится видно, что лопнувший пузырь не исчезает — он переходит в другой режим существования. Стенки его оседают на ближайших поверхностях в виде тонкой плёнки. Перегородка, которая до прокола удерживала форму контейнера ничтойности, становится покрытием, льнущим к «плоскости имманенции» (Делёз). Это и есть скачок размерности, о котором мы говорили выше: 3D-объект с полостью становится 2D-плёнкой без полости. У этой плёнки есть одно замечательное оптическое свойство: она _иридизирует_. На её поверхности переливаются радужные узоры — следствие интерференции света на тонком слое жидкости, толщина которого сопоставима с длиной волны видимого излучения. Радужное свечение возможно только в режиме предельного истончения, когда толщина плёнки асимптотически близка к нулю, но никогда его не достигает. В алхимическом словаре для этого состояния есть имя — _cauda pavonis_, «хвост павлина»: стадия, на которой вещество после черноты _nigredo_ начинает переливаться множеством цветов, ещё не достигнув белизны _albedo_. Это ещё не финал, а некая промежуточность: чёрное уже лопнуло, материя вышла из гнили и распада, но вместо устойчивого очищения расцветает богатая спектральность, вспышка всех качеств сразу. Это, как нам теперь хочется думать, и есть онтологический режим того, что мы называли пост-нигредо-объектом. Объект, прошедший через нигредо-процесс, не уничтожен и не вернулся к прежней форме — он стал радугой (обрёл «радужное тело», тиб. འཇའ་ལུས་, *'ja' lus*, как сказали бы в дзогченской традиции). Мы полагаем, что здесь может содержаться одно из решений нашего эсхатологического затруднения. Если конец процесса — асимптота, вынесенная за пределы временной шкалы (как в богословской структуре *уже-и-ещё-не*, восходящей к Оскару Куллману [[#^bib-52|[52]]], а ещё точнее — в эпектасисе свт. Григория Нисского [[#^bib-50|[50]]], где само бесконечное приближение и есть блаженство), то *альбедо* в нашей системе — это сама иридизация: радужный реляционный остаток того, что было пузырём, игра интерференций в зоне предельного истончения. После коллапса бывший пузырь становится поверхностным актантом среди других актантов, следом на общей плоскости взаимодействий. У Латура [[#^bib-53|[53]]] такая плёнка читалась бы как _inscription_, трасса перевода: её бытие обнаруживается по тому, как она меняет свет и сцепляет соседние поверхности. Коллапс изъятости не истрачивает: теперь, когда полость израсходована, вся утаённость стягивается в одну неистребимую тонкость, тот асимптотически близкий к нулю слой, без которого гаснет иридизация. Плоскость *перепрятывает* глубину: из-под поверхности в саму поверхность. Полное истрачивание изъятости, нулевая толщина и прозрачность «пенной вечеринки», остаётся за краем времени. Вероятно, это и есть *рубедо* (тут мы прервём дозволенные речи). --- Возможно, теперь нам самим становится понятнее, что мы имели в виду, когда говорили о «волновых возмущениях в структуре чёрной пены, расходящихся от точки теофанического самопрокола Бога». Эти возмущения — не мгновенные импульсы, а длящееся шипение; не дискретные сигналы, а постепенно затихающий звук перераспределяющихся давлений. Божественные энергии, в паламитском смысле [[#^bib-7|[7]]], могут быть прочитаны именно так: как пост-проколочное истощание, в котором божественное присутствие распространяется в среде с понижающейся феноменальной интенсивностью (убывает мера восприятия тварью, сама нетварная энергия не оскудевает), сохраняя онтологическую связь с источником. И ещё одно следствие, которое нам кажется существенным. Если каждый прокол есть начало длящегося выдоха, проходящего через субботнее молчание и завершающегося скачком размерности, то структура чёрной пены оказывается *исторической* в самом сильном смысле слова. Каждый лопнувший пузырь оставляет след: он продолжает шипеть, перераспределять давления, балансировать на грани коллапса, иридизировать. --- ## Библиография к главе «Чёрная пена» 1. **Иоанн Дамаскин**, прп. Точное изложение православной веры / пер. А. Бронзова. — Москва: Сибирская благозвонница, 2011. ^bib-1 2. **Дионисий Ареопагит**, свщмч. О Божественных именах; О мистическом богословии / пер. А. М. Дзюбенко. — Санкт-Петербург: ОЛМА, 2004. ^bib-2 3. **Хайдеггер** М. Бытие и время / пер. с нем. В. В. Бибихина. — Москва: Ad Marginem, 1997. ^bib-3 4. **Аристотель**. Метафизика / пер. с древнегреч. С. А. Жебелёва. — Москва: Мысль, 1978. ^bib-4 5. **Харман** Г. Четвероякий объект: Метафизика вещей после Хайдеггера / пер. с англ. А. Морозова и О. Мышкина. — Пермь: Гиле Пресс, 2015. См. также: **Harman** G. Object-Oriented Ontology: A New Theory of Everything. — London: Pelican, 2018. *(Дремлющие объекты и полипсихизм.)* ^bib-5 6. **Уайтхед** А. Н. Процесс и реальность / пер. с англ. Д. Сухотин. — Санкт-Петербург: Владимир Даль, 2021. ^bib-6 7. **Палама** Г. Триады в защиту священно-безмолвствующих / пер., послесл. и комм. В. Вениаминова. — М.: Канон, 1995. ^bib-7 8. **Капуто** Дж. The Weakness of God: A Theology of the Event. — Bloomington: Indiana University Press, 2006. ^bib-8 9. **Альтицер** Т. Смерть Бога. Евангелие христианского атеизма / пер. с англ. Ю. Селиванова. — М.: Канон+, 2010. ^bib-9 10. **Мейясу** К. После конечности: эссе о необходимости контингентности / пер. с фр. Л. Медведевой. — Екатеринбург; Москва: Кабинетный учёный, 2015. ^bib-10 11. **Лакан** Ж. Семинары. Книга 11: Четыре основные понятия психоанализа / пер. с фр. А. Черноглазова. — Москва: Гнозис/Логос, 2004. ^bib-11 12. **Делёз** Ж. Складка: Лейбниц и барокко / пер. с фр. Б. М. Скуратова. — Москва: Логос, 1997. ^bib-12 13. **Брайант** Л. Р. Демократия объектов / пер. с англ. О. Мышкина. — Пермь: Гиле Пресс, 2019. ^bib-13 14. **Богост** И. Чужая феноменология, или Каково быть вещью? / пер. с англ. Г. Г. Коломийца. — Пермь: Гиле Пресс, 2019. ^bib-14 15. **Тиллих** П. Систематическая теология. Т. 1 / пер. с англ. — Москва: ББИ, 2005. ^bib-15 16. **Григорий Нисский**, свят. О том, что не три Бога // Творения. Т. 1. — Москва: Мартис, 1995. ^bib-16 17. **Кошут** Дж. Искусство после философии // Studio International. — 1969. — Vol. 178, № 915. ^bib-17 18. **Декарт** Р. Размышления о первой философии / пер. с лат. С. Я. Шейнман-Топштейн // Сочинения в 2 т. Т. 2. — Москва: Мысль, 1994. ^bib-18 19. **The Matrix Reloaded** / written and directed by The Wachowskis. — Warner Bros., 2003. [Кинофильм] ^bib-19 20. **Кант** И. Критика чистого разума / пер. с нем. Н. Лосского. — Москва: Мысль, 1994. ^bib-20 21. **Singer** P. Animal Liberation. — New York: HarperCollins, 1975. ^bib-21 22. **Лебедев** А. В. (сост., пер.) Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1: От эпических теокосмогоний до возникновения атомистики. — Москва: Наука, 1989. ^bib-22 23. **Ансельм** Кентерберийский. Сочинения. — М.: Канон, 1995. ^bib-23 24. **Хаски** (Кузнецов Д. С.). Ода ничему // Хошхоног. — 2020. — URL: https://genius.com/Husky-ode-to-nothing-lyrics (дата обращения: 27.06.2026). ^bib-24 25. **Нисида** Китаро. Логика места и религиозный миросмотр // Японская философия: классика и современность. — Москва: Восточная литература, 1998. ^bib-25 26. **Хайдеггер** М. Вопрос о технике // Время и бытие: статьи и выступления / пер. с нем. В. В. Бибихина. — Москва: Республика, 1993. ^bib-26 27. **Юнг** К. Г. Психология и алхимия / пер. с англ. С. Удовика. — Москва: АСТ, 2008. ^bib-27 28. **Haraway** D. Staying with the Trouble: Making Kin in the Chthulucene. — Durham: Duke University Press, 2016. ^bib-28 29. **Bryant** L. R. Onto-Cartography: An Ontology of Machines and Media. — Edinburgh: Edinburgh University Press, 2014. ^bib-29 30. **Barad** K. Meeting the Universe Halfway: Quantum Physics and the Entanglement of Matter and Meaning. — Durham: Duke University Press, 2007. ^bib-30 31. **Библия**: Синодальный перевод. — Москва: Российское библейское общество, 2008. ^bib-31 32. **Balthasar** H. U. von. Mysterium Paschale / tr. A. Nichols. — Edinburgh: T&T Clark, 1990. ^bib-32 33. **Капуто** Дж. The Insistence of God: A Theology of Perhaps. — Bloomington: Indiana University Press, 2013. ^bib-33 34. **Гребенщиков** Б. Песни нелюбимых // Аквариум. Время Н. — Россия, 2018. ^bib-34 35. **Haraway** D. A Cyborg Manifesto // Simians, Cyborgs, and Women: The Reinvention of Nature. — New York: Routledge, 1991. ^bib-35 36. **Набоков** В. Приглашение на казнь. — Берлин: Дом книги, 1938. ^bib-36 37. **Фуко** М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы / пер. с фр. В. Наумова. — Москва: Ad Marginem, 1999. ^bib-37 38. ==**Shamir** L. The Distribution of Galaxy Rotation in JWST Advanced Deep Extragalactic Survey // Monthly Notices of the Royal Astronomical Society. — 2025. — Vol. 538. — P. 76–91. — DOI: 10.1093/mnras/staf292. *(Историческая модель «Вселенной в чёрной дыре»: **Pathria** R. K. The Universe as a Black Hole // Nature. — 1972. — Vol. 240. — P. 298–299.)*== ^bib-38 39. **Слотердайк** П. Сферы: плюральная сферология. Т. 3: Пена / пер. с нем. А. Николаева. — Санкт-Петербург: Наука, 2010. ^bib-39 40. **Лавкрафт** Г. Ф. Ужас Данвича / пер. В. Федюковой // Лавкрафт Г. Ф. Некрономикон. М.: Эксмо, 2008. ^bib-40 41. ==**Joshi** S. T. I Am Providence: The Life and Times of H. P. Lovecraft. — New York: Hippocampus Press, 2010.== ^bib-41 42. ==**Лавкрафт** Г. Ф., **Хелд** Х. Ужас в музее / пер. с англ. // Ужас в музее: [сб. рассказов]. — Москва: Эксмо. *(издание, год и переводчик — уточнить по экземпляру; рус. формулировку «скопление радужных сфер» сверить с переводом)*== ^bib-42 43. **Харман** Г. Weird-realism / пер. с англ. А. Подшивалов. — Пермь: Hyle Press, 2020. ^bib-43 44. **Такер** Ю. В пыли этой планеты / пер. с англ. А. Иванов. — Пермь: Hyle Press, 2017. — (Ужас философии; т. 1). ^bib-44 45. **Silent Hill 4: The Room**. Konami Computer Entertainment Tokyo / Konami, 2004. Platforms: PlayStation 2, Xbox, Windows. [Видеоигра] ^bib-45 46. **Хайдеггер** М. Что такое метафизика? // Время и бытие: статьи и выступления / пер. с нем. В. В. Бибихина. — Москва: Республика, 1993. ^bib-46 47. ==**Юнг** К. Г. Семь наставлений мёртвым (Septem Sermones ad Mortuos), 1916. *(Плерома и креатура под именем гностика Василида; цит. по: **Ashton** P. W. From the Brink: Experiences of the Void from a Depth Psychology Perspective. — London: Karnac Books, 2007. — P. 7. Рус. пер. фрагмента: На краю: опыт пустоты с точки зрения глубинной психологии // Клуб Касталия. — URL: https://castaliasilvasacra.ru/library/analiticheskaya-psihologiya/na-krayu-opyt-pustoty-s-tochki-zreniya-glubinnoj-psihologii/2/ (дата обращения: 01.07.2026). Самостоятельное русское издание «Семи наставлений» не сверялось — нужна проверка по «Красной книге» (Liber Novus, 2009) либо приложению к «Воспоминаниям, сновидениям, размышлениям».)*== ^bib-47 48. **Виталь** Х. Эц хаим (Древо жизни): изложение лурианской каббалы по учению Ицхака Лурии. — Иерусалим: Мосад ха-рав Кук, 1962. [ивр.] ^bib-48 49. **Moltmann** J. Der gekreuzigte Gott: Das Kreuz Christi als Grund und Kritik christlicher Theologie. — München: Chr. Kaiser Verlag, 1972. ^bib-49 50. **Григорий Нисский**, свят. О жизни Моисея Законодателя, или о совершенстве в добродетели // Творения святых отцов в русском переводе. Ч. 1. — Москва, 1861. ^bib-50 51. **Максим Исповедник**, прп. Творения: в 2 кн. / пер., вступ. ст. и комм. А. И. Сидорова. — Москва: Мартис, 1993. ^bib-51 52. **Cullmann** O. Christ and Time: The Primitive Christian Conception of Time and History / tr. F. V. Filson. — London: SCM Press, 1951. ^bib-52 53. **Латур** Б. Пересборка социального: введение в акторно‑сетевую теорию / пер. с англ. И. Полонской. — Москва: Изд‑во ВШЭ, 2014. ^bib-53 > [!tip] Навигация > [[1. Введение|← 1. Введение]] | [[3. Газированная терминология|3. Газированная терминология →]]